Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 44 из 139

Произношу это внутри себя, не позволяя словам выйти наружу. Маркус всё равно понимает. Он смотрит так, будто видит больше, чем я даю, — слишком много лет бок о бок, слишком много раз я доверял ему то, что не доверял даже самому себе. Но теперь мне нужно не сочувствие. Не разговор. Сейчас, в этом странном стыке тревоги и ответственности, я могу позволить себе только действие.

— Я соберу людей за пятнадцать минут. Мы будем ждать твоего сигнала, — бросает Маркус.

Я киваю в ответ, задерживаю взгляд на его плечах, на привычной уверенности движений — и впервые за весь этот вечер позволяю себе на секунду поверить, что этого — хватит. По крайней мере, на ночь.

— Иди, Маркус. Я догоню.

Он уходит быстро, не оборачиваясь, а я, оставшись один, позволяю себе ещё раз посмотреть в окно — туда, где между мной и решением всегда кто-то чужой, всегда Анна.

Силестины гибнут, мир трещит по швам. И где-то там, в другой части сада, сидит девушка, которая держится за этот дневник, будто он её единственный шанс на свободу. Я же… я держусь за неё, потому что у меня нет выбора.

Мой взгляд натыкается на тусклый свет: Анна опустила голову на руки, видно, что устала, плотно прижавшись к столу. Кажется, она заснула прямо над переводом. Усталость и хрупкость в этой позе сдавливают мне грудь. Может быть, я действительно сделал её одинокой здесь — своими приказами, жёсткостью, этой нескончаемой историей долга и страха, которую она теперь должна разделить со мной.

Невольно бросаю взгляд на кресло, где лежит плед. Мелочь… но могу ли я позволить себе такую «мелочь»? Это ведь не допустимо для меня — заботиться о ком-то, особенно вот так. Но она… она слишком уязвима, и в то же время слишком упряма, чтобы сдаться.

На короткий миг я ощущаю сомнение — стоит ли переходить незримую границу, которую сам себе ставил много лет? Затем вспоминаю, как её плечи дрожали, когда мы возвращались из ЗИС, как она упрямо сжимала губы, но не давала себе разрыдаться.

Я делаю резкий вдох, будто сопротивляясь самой идее, и всё же решаюсь: беру плед, стремительно зажимаю его под рукой, не давая себе времени на раздумья. Мой шаг звучит уверенно, хотя внутри всё ещё ворочаются сомнения: оставлю ей этот плед, просто чтобы не замёрзла. Ничего больше.

Закрыв за собой дверь кабинета, иду в сад. Не знаю, что скажу, если вдруг она проснётся и увидит меня. Но почему-то понимаю: именно этот жест — не приказ, не долг, не необходимость, а простая человеческая забота — сейчас важнее всех решений, всех барьеров, всех ночных карт и объявлений тревоги. Я иду медленно, чувствуя, как уходит усталость от бесконечных команд, как броня становится чуть легче, потому что внутри появляется что-то новое — то, что нельзя объяснить никому, даже себе.