Страница 43 из 139
Стою у окна в своём кабинете, не отрывая взгляда от беседки. Там, среди кружевной тени виноградной лозы и тусклого вечернего света, сидит Анна, склонившись над дневником Мастера. Удивительно, как быстро это стало привычкой — наблюдать за ней откуда-то издали, из полумрака кабинета. И я — словно подглядываю за чем-то, что не имел права увидеть. За работой мысли, за этой странной её решимостью — за тем, как она, совсем чужая, становится частью того, что должен был бы нести я.
Поймать себя на том, что жду этот силуэт на фоне светящегося окна, — всё равно что признаться в слабости, которой не должно быть. Для меня. Для авриала, которого называют хранителем, для человека, который должен выбирать — всегда между тем, что возможно, и тем, что необходимо. Еще недавно я бы посмеялся над такой привычкой: взглядом вырезать из мрака едва видимую фигуру, прислушиваться к шелесту страниц, ждать, когда мелькнёт тень её ладони на белом листе. Но сегодня я не смеюсь.
Анна в беседке кажется не просто чужой, не просто пришлой — она чужая даже самой себе. Это видно по тому, как держит ручку: пальцы сжимают чуть крепче, чем нужно, будто боится, что мысль ускользнёт, если ослабить хватку. По тому, как склонила голову — неуверенно, но упрямо, не как те, кто привык повелевать истиной, а как тот, кто привык прятать свою боль глубоко под кожей, чтобы никто не заметил.
Меня тревожит, как много я в ней узнаю себя, — и тут же отворачиваюсь от этого сходства. Смешно. Человек, который всю жизнь учился не быть похожим ни на кого, теперь ищет себя в каждом её движении. Это опасно. Это… слабость. А я не могу позволить себе слабость. Не сейчас, когда чума ползёт по улицам, когда мои стражи спят в броне, не снимая оружия даже ночью, когда каждый день — ставка не только их жизней, но и самого мира. Инсоленс дрожит на грани. Я должен быть для него тем, кто не дрожит.
Снова смотрю на неё, и — вот нелепо — ощущаю облегчение, что она всё ещё там, на месте, что книга открыта, что её плечи напряжены так, как всегда в моменты внутреннего спора. Она бьётся с текстом, с тенью Мастера, с этим невозможным языком, в котором, возможно, спрятан ответ на то, что убивает моих людей. Я пообещал себе, что не позволю ей нести этот груз в одиночку. И каждый раз, когда ловлю себя на том, что мысленно спрашиваю: «Не устала ли ты, Анна?», — злюсь. На неё, на себя, на этот город, на Искру, на то, что до сих пор не могу назвать по-настоящему своим долгом: заботу о ней.
Долг. Привычное, старое слово, привычный якорь. Я должен был показать ей чуму — всю, без прикрас, без защиты, без попыток смягчить этот ужас. Я знал, что это разобьёт её. Но я должен был — иначе она бы так и осталась по эту сторону двери, смотрела бы на нас, на меня, на всех этих людей, как на тех, кто держит её в неволе без причины. Лучше ненависть за правду, чем благодарность за ложь. Пусть злится, пусть даже возненавидит — главное, чтобы осталась.
Стою, грею ладони о холодный подоконник, чувствую тяжесть брони на плечах, будто даже воздух стал плотнее. Усталость не такая, как после боя. Другая. Она стекает в кости, затекает в мысли, приковывает к окну, к её хрупкой фигурке на фоне огня уходящего светила. В её взгляде — столько упрямства, что, кажется, и я бы не выдержал такой необходимости. Я привык ломать себя сам, она — ломает меня одним только присутствием.
Наблюдаю за ней — привычка или нечто большее? Убеждаю себя: всё из-за долга. Но, наверное, если быть честным, всё из-за того, что она оказалась слишком живой в этом мире, где все давно научились притворяться мёртвыми, чтобы не чувствовать боли. Я бы хотел, чтобы она осталась прежней — чужой. Но уже не знаю, возможно ли это. Уже не уверен, что сам не жду от неё большего, чем она может вынести.
Стук в дверь срывает тишину — короткий, требовательный. Я знаю этот ритм, он не меняется годами.
— Входи, — бросаю, не оборачиваясь.
Дверь открывается, и в кабинет заходит Маркус Рейн. Друг. Единственный, кто имеет право заходить сюда без предупреждения. Маркус всегда появляется тогда, когда между ударами сердца проскакивает тень войны — или неотложности. Вижу в его походке ту собранность, которая означает: новости плохие.
— Аластор, — кивает он, не сбавляя шага, — Лайры атаковали возле северного леса. Один страж тяжело ранен, второй погиб. Отряд уже отправлен, но они не справляются, — его голос звучит сдержанно, но я знаю, что значит эта интонация: тревога и готовность к худшему. — Лайры действуют слишком слаженно. Если так дальше пойдёт, потребуется твоё вмешательство.
Он кладёт на край стола карту, откуда сразу пахнет смолой свежих сосен и кровью. Красные метки вспыхивают, будто ещё горячие. Во мне пробуждается тяжёлая решимость, знакомая, как затёртый клинок, — «если нужно, сделаю всё».
— Направь дополнительные силы, — киваю коротко, взгляд не отрывая от карты. — Я выдвинусь чуть позже.
Маркус задерживается у стола, сжимает пальцами край бумаги:
— И еще. Один из стражей сказал, что видел, как лайр дёргался от собственных вспышек. Искра била наружу, как неконтролируемый поток. Ближайшие деревни тоже сообщили о срывах Искры у этих зверей. Похоже на…
— Чуму, — заканчиваю я за него.
— Возможно. Пока симптомы не полные, но всё развивается слишком… синхронно.
Я провожу ладонью по краю карты, будто могу на ощупь определить, где следующая трещина разрастётся в разлом. Запах смолы и крови кажется реальнее воздуха — как предупреждение, как клятва. Всё слишком знакомо: вот она, граница, где любое промедление может обернуться чужой смертью.
— Усильте периметр, — бросаю коротко, голос звучит резче, чем хотелось бы. — Поставьте усиленные барьеры. Дозор — каждые четыре часа. Поднять боевой резерв и вывести жителей из всех близких к лесу деревень.
Маркус кивает, уже поворачивается к двери, но останавливается — чувствую, как его взгляд снова ищет мой, а потом тихо задерживается на окне. Я и сам не замечаю, как в очередной раз оказываюсь там, в стекле, где чуть дрожит в тени женская фигура у беседки.
— Всё в порядке, — бросаю чуть жёстче, чем нужно, даже не оглядываясь.
— Тебя что-то беспокоит.
— В порядке я, — выдыхаю. Голос глухой, обрывает разговор, не пуская ни его, ни себя дальше.
Просто слишком много узких мест в одной ночи: лайры, Зал Искрового Сдерживания, — и человек, которого я не могу ни отпустить, ни запереть без остатка совести.