Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 42 из 139

Глава 10

Прячусь в беседке за южным крылом Коллегии, где серый камень стен переходит в кружевную тень виноградной лозы. Надо мной лениво покачиваются фонари‑сферы, но их голубоватый свет едва различим при свете заходящего солнца. В стороне, на столе, стоит кружка с шеваром. Элиот принёс его «на случай, если захочу собраться с силами или хотя бы согреться», а я только кивнула и спряталась сюда. Он что-то говорил, по‑моему, спрашивал, хочу ли я поговорить с ним о том что произошло. Я ответила: «Потом». И он понял, что «потом» — это значит «не сейчас, может быть завтра, а возможно — никогда».

Шевар остыл, поверхность схватилась тусклой плёнкой. Он пахнет клюквой и хвоей, но я даже кружку не подвинула. Пусть лежит как немой свидетель того, что кто-то здесь обо мне всё ещё заботится.

Дневник Мастера распахнут на столе. Чувствую, как ветер осторожно шуршит страницами, а слабый свет сфер, выхватывает из полумрака одни лишь мои скрюченные пальцы да мерцающие буквы на листе. В руке у меня зажат карандаш, но я не пишу. Просто уставилась на эти странные символы, а внутри крутится сто одна мысль одновременно.

В этой тени, где солнечные блики скользят по камню, мне особенно остро хочется спрятаться и исчезнуть, как будто я смогу раствориться в запахе бумаги и прелых листьев, стать частью этой чужой, но такой уютной тишины. Я прикусываю губу, грею ладонями лоб — будто пытаюсь собрать разбегающиеся мысли в кулак. Лицо щиплет от ветра, хочется закрыть глаза и забыть себя, но дневник Мастера будто светится в полумраке, шуршит страницами, нашёптывает: «Смотри, читай, ищи…»

Когда-то — даже не так давно, кажется, что всего несколько часов назад — у меня была простая, пусть и хрупкая вера: если я достаточно быстро разгадаю этот лабиринт слов, если пойму схему, найду инструкции, формулы, — я вернусь домой. Вот так просто: перевод, дверь, выбор. Я уйду, оставлю Инсоленс его собственным чудовищам, чужим трагедиям, оставлю даже Аластора — пусть он будет для кого-то просто авриалом с каменным лицом и чистой совестью.

Но теперь этот воздух другой. Дневник Мастера, с его загадками, схемами и тревожными выкладками — уже не карта домой, а верёвка на шее. Не я держу ключ — меня держит этот мир.

Аластор не отпустит. Он сам это сказал, глядя мне в глаза своим бесцветным взглядом, где вместо сожаления — только обязательство и безжалостный долг.

Я теперь его часть. Его… как там это называется в романе?

Его переменная, инструмент, заложница, проклятая надежда на ответ.

Перед глазами стоит лицо той девушки в капсуле, и я сама себя за это проклинаю: могла бы быть холоднее, могла бы просто смотреть — как он. Просто фиксировать, анализировать, не вдыхать чужую боль, не позволять ей цепляться за меня.

Но нет, вот же идиотка, сентиментальная дурочка — мне же всё было ясно: чужой мир, чужая война, чужие страдания. Всё логично. Но я не умею ничего не чувствовать. Не умею. Как бы он ни смотрел, как бы ни вёл себя этот чёртов авриал — у меня под кожей до сих пор ноет тот крик, с которым девушка билась в своей клетке, тот крик, который, кажется, никто не услышал.

И я понимаю, что теперь не смогу просто взять и уйти — даже если найду способ. Потому что теперь я… втянута. Я уже не только хочу домой. Я хочу спасти их, помочь, оправдать их надежду — и свою слабость тоже, как ни смешно.

Карандаш скользит по краю страницы — не пишу, просто веду линию, злюсь на себя, на Аластора, на этот мир, где любой выбор оказывается не выбором, а ловушкой. Где даже забота — шевар на столе, слипшаяся пенка, терпкий запах хвои — кажется роскошью для тех, кто ещё дышит.

И тут вдруг ловлю себя на мысли: а что, если никогда не будет пути обратно? Что, если единственная дорога теперь — сквозь этот дневник, через болезни, Искры, страдания? Что, если я останусь навсегда — не человеком, не переводчицей, а частью чьей-то невозможной надежды?

Заложница.

Может, не мира. Может, своей собственной совести.

Солнце уже почти скрылось за крышами, оставив в саду только зыбкий янтарный отблеск на камне. Ветер перелистывает страницу дневника, и буквы дрожат в голубоватом свете сфер. Я смотрю на них, как на маленькие упрямые костры — может, они и правда укажут дорогу. Только не туда, куда я думала.

Глубоко вздыхаю.

Снова смотрю на кружку с остывшим шеваром. Пытаюсь улыбнуться самой себе: ну что, Анна, добро пожаловать в реальность. Ты не герой. Ты — участник. Ты — та, кто не может просто уйти, потому что уже знает слишком много.

Делаю глоток — и вкус резкий, хвойный, как горькая правда, которую не выбросить обратно.

Ладно. Чёрт с ним, с этим дневником. Переведу его — до последней строчки, до последней убогой формулы, до последнего невнятного рисунка, а потом уйду. Пусть даже в никуда. Пусть без дороги и без права на возвращение — всё равно уйду, даже если единственное, что меня будет ждать за воротами Коллегии, — это пустой город, вымершая улица, невозможная чужая тишина. Неважно. Главное — чтобы в этот раз это было моё решение.

Стискиваю карандаш крепче, ощущаю, как в пальцах пульсирует та самая решимость, от которой всегда становилось легче дышать. Сердце всё ещё отбивает рваный ритм, но в этой волне вдруг появляется упрямая энергия — я злюсь, но эта злость как топливо. Я не буду плакать и не стану просить ни о пощаде, ни о понимании. Не хочу быть для них ни героем, ни переменной. Просто закончу дело.

Наклоняюсь над дневником. Страницы пахнут старыми чернилами и запылённой библиотекой, шершавые, как кожа, покрытая шрамами. Слова скачут, складываются в незнакомые цепочки, но теперь я ловлю их жёстко, не отпуская, не давая себе провалиться в жалость. Мастер писал с ошибками, запутанно, порой словно сам не понимал, что за зверя он пытается поймать. Но я не хуже него — я тоже запуталась, я тоже сражаюсь с тьмой. В этот момент между нами будто есть тайный сговор: ты пишешь — я перевожу. Ты страдал — я выживу.

Пусть я не знаю, куда иду. Пусть ни один человек в этом мире не ждёт меня по ту сторону этой истории. Упрямо выдыхаю, ловлю взгляд на бледной пенке в кружке, а потом снова возвращаюсь к буквам. Перевожу. Перевожу. Перевожу. Каждый абзац — как шаг вперёд, к свободе, к неизвестности, к себе.

***

Аластор