Страница 41 из 139
Стою, не отрывая ладони от стекла, а сердце, кажется, вжимается в диафрагму так, что я почти теряю голос. Девочка за капсулой больше не двигается — только глаза, мутные, застывшие, тянутся куда-то в пустоту, и мне вдруг кажется, что я чувствую её взгляд даже сквозь все эти стены, барьеры, все эти невозможные границы.
Оборачиваюсь к Аластору. В горле пересыхает — не знаю, это злость или что-то другое, тёплое и ядовитое одновременно.
— Почему вы… почему вы не сказали мне об этом раньше? Почему не объяснили, что это… всё ради этого?
Слова звучат упрёком, а внутри прорывается почти детский отчаянный вопрос: почему меня держали в неведении, будто я лишняя, лишённая права знать?
Он смотрит на меня. Долго. Так, что я не выдерживаю этого взгляда и отвожу глаза на пол — пыльный, со следами чьих-то ботинок, будто всё это — просто мимоходом, случайно.
— Из-за этого, Анна. Из-за того, что вижу сейчас в тебе. Никто не заслуживает такой ответственности. Никто. А ты… — он замолкает, будто выискивает нужное слово, — ты чужая здесь. Ты не выбирала этот мир. Не выбирала, что на тебя всё это свалится.
Резко вскидываю голову — этот ответ не утешает, не объясняет, а только сильнее стягивает всё вокруг какой-то недоступной логикой. Я чужая в этом мире, но почему именно я должна стать кем-то, кто разгадывает их загадки ценой собственной жизни? Почему именно мне — выбирать между чужой болью и своим страхом?
— Я не могу позволить тебе уйти, — говорит он уже тише, но твёрдо, — и не хочу задерживать тебя силой. Не хочу. Но если придётся… сделаю это.
В его голосе нет угрозы. Только констатация. Только тяжёлое, неотвратимое «если». А я стою напротив — маленькая, упрямая, с этой болью, которую теперь уже не скрыть ни за словами, ни за молчанием. Смотрю на тех, кого принесли сюда. Кто, возможно, кричал, плакал, звал близких. А теперь лежит в стеклянной тюрьме, где Искра стала не даром, а приговором.
Я не хочу. Господи, как я не хочу всего этого. Мне бы убежать — назад, домой, в свой мир, где нет такой ответственности, где нет ни этой боли, ни этой чужой войны. Я никому не обещала быть героем. Я обещала себе только одно: выжить. Вернуться. Найти путь назад.
Но если не я — то кто?
Сжимаю руки в кулаки, ногти больно впиваются в ладони. Сердце всё ещё сбивается с ритма, дыхание царапает горло. Я не герой, никогда не была. Просто человек, который оказался не там, где хотел, — и, может быть, именно таким и надо быть, чтобы что-то сдвинулось в этом застывшем, больном мире.
— Хорошо, — говорю я негромко, осознанно делая голос ровнее. — Я останусь. Но… не ради вас. Ради них.
Аластор едва заметно кивает, и на лице его мгновенно исчезают все остатки эмоций — будто он надевает обратно ту самую броню, где нет места жалости и сомнениям. Чувствую, как вокруг становится холоднее, а он возвращается в свой привычный, невозмутимый режим.
— Это всё, что мне нужно, — отвечает так, будто ставит точку. Но в его голосе звучит что-то тяжёлое, слишком глухое — почти вздох, словно он хотел сказать больше, но решил не позволять себе даже этого.
У меня подкашиваются ноги; я отклоняюсь назад, стараясь собрать разбегающиеся мысли. В голове мелькает: «Сейчас он снова потащит меня». Но вместо этого он мягче, чем раньше, берёт меня за запястье, увлекая прочь из зала. Прикосновение жёсткое, но не грубое — скорее осторожное, как если бы он понимал, что я сейчас на грани.
Я не сопротивляюсь. Ноги идут сами, шаг за шагом выносят меня в коридор, но вся душа будто остаётся там, среди стеклянных гробов. Перед тем, как двери за нами захлопываются, я всё-таки оборачиваюсь — и вижу вспышки Искры в телах силестин, судороги, короткие световые взрывы. Это зрелище прокатывается волной страха и острой, пронзительной жалости.
Я иду вперёд, с трудом унимая дрожь в коленях, а он — рядом, ни слова, ни взгляда. Но рука на моём запястье говорит без слов: не отпустит, если я решу бежать. Только теперь я чувствую — не могу и не хочу. Во мне уже вскипает новый, другой заряд: не бунта — решимости. Я обязана узнать правду до конца, раз оказалась в этом аду Искры. Раз уж сказала: «останусь ради них», значит — останусь.
Мы уходим прочь, и каждый мой шаг гулко отзывается в висках. Я не пленница, но и не свободна. Боль силестин словно вплелась в моё сердце, а рядом идёт авриал, который готов, если понадобится, запереть меня навсегда ради своей миссии.
В какой-то момент я спотыкаюсь, и он слегка удерживает меня за локоть, не давая упасть. В тишине слышен лишь шум моих неровных вдохов да отголоски собственных мыслей: Я останусь… не ради тебя, Аластор. Ради них.
И мы идём дальше, не сказав друг другу ни слова.