Страница 38 из 139
Разворачиваюсь, ткань платья цепляется за колени, ветер с явным привкусом грозы шлёпает по лицу. Первый шаг в сторону свободы, в сторону неизвестности. Прохожие косятся, кто-то откровенно смотрит — длинная тень авриала на фоне оркестра стала заметным пятном на городской хронике, а меня узнают скорее по этому фону, чем по имени.
— Пустая… — шепчет кто-то у прилавка с тканями. Слово отскакивает, как случайно уроненная монета — не больно, не обидно, скорее маркер: тебя видят, ты идёшь одна. Ещё недавно такое резануло бы по-живому, а сейчас проходит мимо: я в режиме проверки систем безопасности.
Первый круг: проверяю взглядом. Лица. Продавцы, пара стражей Коллегии вдалеке, редкие чужаки с других рубежей. Никто не бросается, не хватает за руку, не зовёт по имени — значит, приказ «ловить любой ценой» не прозвучал.
Второй круг: Искра. Чувствую ли давление, сеть, барьер? Ничего. Только сухой ветер, только легкая дрожь внутри, и свобода — не мнимая, а ощутимая. Ни толчка, ни вибрации, ни глухого эха силы по воздуху. Либо он играет слишком тонко, либо… действительно позволил уйти. Или хочет проверить, насколько хватит моего упрямства.
Сворачиваю за угол. Холод бьёт по лопаткам: ну что, Анна, вот ты и свободна. Молодец. Дальше — сама. Он не удержал. Не замкнул сеть Искры. Не послал стражей снимать с перекрёстка. Не сказал привычное: «Ты не понимаешь, что творишь». Просто отпустил.
И теперь — каждый шаг мой.
Иду дальше, будто у меня действительно есть куда. Пятки отбивают сухой ритм по камню, ткань платья стучит по икрам, сердце всё ещё колотится где-то под горлом. На несколько мгновений я даже позволяю себе поверить — всё, я ушла. Вырвалась. Больше не надо лавировать между его прицельной тишиной и взглядом, который держит крепче, чем приказ.
Ветер тянет волосы назад, холодит шею. Улица уводит прочь от площади, вниз по склону, туда, где начинаются лавки, тёплый дым из булочных и голоса торговцев — обычная жизнь, в которой я не участник, но могла бы быть. Могла бы стать. Не его переводчица, не пустая из Кадора, не часть их игры. Просто человек с ногами, с дыханием, с выбором.
Я уже почти вижу себя со стороны — в какой-то безымянной подворотне, с куском хлеба и свободой в кармане, с пустотой, в которой по-настоящему легко дышать. Уже почти догоняю этот призрак своей возможной жизни, когда голос ударяет в спину:
— Анна.
Сердце вздрагивает.
Он… господи… он идёт за мной?
Останавливаюсь, но не поворачиваюсь сразу. Воздух вдруг становится гуще, чем обычно, и я на секунду всерьёз опасаюсь, что сейчас он сделает то, о чём я не хочу знать.
— Ты уверена, что хочешь продолжать?
Медленно поворачиваюсь, смотрю на него. Он стоит чуть поодаль, на фоне тёмных фасадов, будто вырезанный из скалы. От него исходит то самое ощущение опасности, как от оружия, спрятанного под столом: вроде ничего не происходит, но всё внутри знает — только захочет, и ты уже не вырвешься. В его позе — никакой угрозы, только молчаливое напряжение. Руки опущены, но я вижу, как пальцы слегка дрожат, как он машинально сжимает ладони в кулаки, будто это единственный способ удержать себя от лишнего шага.
— А то что? Остановите меня своей силой? Запрёте в Коллегии и насильно заставите переводить?
Грудная клетка сжимается, будто в неё вбили крюк. Воздух на вдохе режет горло, словно остриё. Я боюсь — до ломоты в шее, до судороги в пальцах, до той самой ледяной волны, что накатывает внезапно: вот он, человек, который перестаёт быть просто человеком в тот момент, когда ты противоречишь его долгу.
Но пусть не узнает. Пусть видит только мой выбор, только мою прямую спину, только подбородок, поднятый выше, чем позволяет внутренний голос. Я не позволю дрожи сбить меня с курса — ни в голосе, ни в движении.
— До свидания, авриал Аластор. Удачи найти новую переводчицу.
Резко поворачиваюсь — нарочито, почти театрально, потому что иначе просто не выдержу. Если задержаться хоть на секунду — ноги подкосятся. И иду прочь, шаг за шагом, не позволяя себе ни разу оглянуться.
Только внутри разрешаю себе одну короткую мысль, колющую, как шип: если он позовёт меня сейчас — я всё равно не остановлюсь.
Люди расступаются передо мной с тем выражением на лицах, которое возникает у прохожих при виде чего-то неправдоподобного: как будто я — не человек, а трещина в их аккуратной, предсказуемой картине дня. За спиной — нарастающий шёпот, шум, будто лёгкий дождь по стеклу, и я вдруг понимаю, что сейчас сама становлюсь не только героиней собственной драмы, но и поводом для новых слухов на весь Этерис. Неважно. Горькая решимость внутри разгорается всё ярче, и я почти с наслаждением цепляюсь за этот вкус: раз я ушла, уйду до конца.
Вдруг замечаю, как люди впереди меня начинают замедлять шаг. Женщина с корзиной овощей оступается, пытаясь не встретиться со мной взглядом, парень в тёмном сюртуке резко жмётся к стене, будто отступает от сквозняка. Старик, что только что неспешно пересекал мостовую, останавливается совсем, пятится, будто перед лицом неведомой угрозы.
Это не из-за меня. Для них я — обычная. Пустая. Значит…
Это он. Он идёт за мной, как чёртова тень, от которой не спрятаться ни на свету, ни в толпе.
Не оборачиваюсь. Не позволяю себе ни малейшего движения назад — только упрямое, нарочито спокойное движение вперёд, будто балансирую по острию. Если дрогну — он увидит, он решит, что может снова меня остановить.
— Анна, не играй с огнём.
Я не замедляю шаг, не оборачиваюсь. Голос внутри звучит нарочито весело, но пальцы подрагивают от напряжения.
Не отвечаю — держу ритм, будто каждый шаг вперёд — это ещё один слой между мной и ним, между моей свободой и его притяжением, между страхом и злостью, которые перемешиваются внутри, скребутся по рёбрам. Улица уводит всё дальше от площади, но его присутствие — плотное, вязкое, не исчезает, а только густеет за спиной. Он не спешит. Я знаю: Аластор не из тех, кто будет бросаться в погоню. Он будет ждать, наблюдать, играть на нервах, оставлять пространство для манёвра, но не для настоящей свободы.
Слышу его шаги. Спокойные, выверенные, они не приближаются — просто существуют где-то рядом, как тень, которая не уходит даже при ярком свете. Не оборачиваюсь. Ни за что. Даже если внутри всё дрожит, даже если губы сжаты в такую тонкую линию, что болят челюсти.