Страница 39 из 139
Мостовая впереди расширяется, уводит меня в сторону уличного рынка — туда, где гул голосов и запахов становится глухой стеной, где я могла бы раствориться среди чужих лиц, спрятаться в потоке, сделать вид, что всё это — просто недоразумение, случайный сбой в системе. Я почти уже ухожу в толпу, делаю шаг вбок… и тут чувствую, как его рука резко ложится мне на плечо.
— Довольно, Анна.
Вскидываю руку, отталкиваю его запястье, резким движением освобождаюсь, плечи горят в том месте, где только что лежала его ладонь.
— Довольно? — повторяю я, голос срывается, в груди глухо и горячо, всё раздражение и страх вываливаются наружу сразу, — Это вам решать, когда мне хватит?
Не успеваю сделать и двух шагов, как он перехватывает меня — резко, жестко, без лишних слов. Его пальцы обхватывают моё запястье, горячо и крепко, так что кожа тут же вспыхивает болью. Он не даёт ни секунды на протест, не спрашивает, не предупреждает — просто тянет на себя, сквозь поток людей, мимо ошарашенных лиц, через острый запах рынка.
Я спотыкаюсь, ловлю равновесие, пытаюсь вырваться — мышцы в руке напрягаются, но бесполезно. Дышу прерывисто, глотаю воздух, чувствую, как злость и унижение смешиваются с паникой: он не страж, не командир, не авриал — сейчас он просто человек, который решил, что имеет право.
— Отпустите! — кричу и голос звучит хрипло, грубо, не похоже на меня.
Ударяю его свободной рукой в плечо. Под пальцами — сталь, неподвижная, как вся эта его проклятая броня.
— Хватит устраивать спектакль, — говорит ровно, почти устало.
— Спектакль? — Я захлёбываюсь возмущением, голос срывается, едва не дрожит. — Это вы тут играете роль хозяина моей жизни!
Он продолжает тащить меня через толпу, не сбавляя хода. Я срываюсь на крик, обращаясь к людям вокруг — к тем, кто только что отводил глаза, кто теперь замирает, не решаясь вмешаться:
— Помогите! Он не имеет права!
Люди пятятся, лица — маски страха, равнодушия, растерянности, кто-то отворачивается, кто-то делает вид, что не слышит, пара человек отходит в сторону, будто я заразна.
— Анна, прекрати.
Я сбиваюсь дыханием, сердце барабанит в груди, пальцы сводит судорогой. Мой протест повисает в воздухе, тонет в шуме улицы. Он всё ещё тащит меня — к дому? к Коллегии? к тому месту, где исчезают мои собственные решения?
— Помогите! — голос срывается, я бросаюсь к людям, к тем, кто видит, кто-то должен видеть. — Это… это незаконно! Почему вы не помогаете?!
В этот момент он резко останавливается. Так резко, что я чуть не врезаюсь в его спину, ноги предательски подламываются. Он разворачивается, крепко держит меня за руку, смотрит прямо в глаза — в его взгляде то самое давление, под которым нельзя не дрожать.
— Ты хочешь, чтобы они вмешались? — голос его тихий, но в нём такая тишина, в которой нет воздуха. — Хочешь, чтобы кто-то из них бросил вызов… мне? Ты готова взять на себя ответственность за то, что может случиться с каждым, кто попробует?
Смотрю ему в глаза — не отрываюсь, хоть внутри всё сжимается в ледяной ком, а ладонь под его пальцами становится холодной и чужой. Горло перехватывает, голос цепляется за край злости, за упрямство, за остатки того, что ещё моё.
Выдыхаю, невольно сжимаю губы. От злости хочется закричать, но страх за этих людей пересиливает. Чужие судьбы не должны стать платой за мою свободу. Медленно, не глядя ему в глаза, качаю головой. Внутри всё стонет — как легко он расставляет границы. Как просто подминает чужую волю своим долгом.
— Нет, — выдавливаю сквозь зубы. Голос тихий, чуть глухой. От бессилия хочется укусить его за руку, но я только стискиваю челюсти сильнее.
— Тогда перестань кричать и следуй за мной.
— Но вы… вы не можете так… нельзя…
— Могу, — перебивает без тени сомнения, — Ты мне нужна Анна и если мне нужно тащить тебя за руку, чтобы ты это поняла, я сделаю это.
Глотаю комок в горле, упираюсь взглядом в блики на его плаще.
— Почему? Почему я так важна? Почему вы не можете просто оставить меня в покое?
— Потому что только ты можешь закончить то, что начала. И я не позволю тебе сбежать от этого.
Сердце колотится так, что в ушах шумит, а он разворачивается и ведёт меня вперёд уже твёрдой, уверенной походкой. Я спотыкаюсь, едва поспевая за ним; запястье болит, но я не могу остановиться. Шаги становятся быстрее — я уже теряю счёт времени, и вот наконец мы подходим к тяжёлым дверям какого-то высокого здания из серого камня. В нём есть что-то давящее, в архитектуре чувствуется строгость, а над входом сияет эмблема Искры, оплетённая изящными линиями.
«Зал Искового Сдерживания», — читаю на табличке, и меня пробирает дурное предчувствие.
— Что это… — пытаюсь спросить, но голос звучит сдавленно, а он даже не замедляется. Резко толкает тяжёлую дверь. Мы входим — и пространство будто замыкается за спиной. Воздух не просто тёплый — он густой, словно обволакивает изнутри, липнет к коже, к волосам, к мыслям. Тяжело дышать. Не от духоты — от присутствия чего-то, что не видно, но чувствуется.
Перед нами вырастает стойка — высокая, из тёмного дерева, отполированного до зеркального блеска. На тёмном фоне руки женщины выглядят почти прозрачными, когда она перебирает бумаги. Лет сорока, может, чуть старше; волосы светлые, затянуты в аккуратный узел, форма безукоризненно строгая, на груди медная эмблема — знак, напоминающий солнце с рассыпающимися лучами. Всё выглядит официально, даже уютно, если бы не выражение её лица.
Она поднимает голову — и будто застывает, как будто увидела не человека, а явление. Не просто гостя, а кого-то, кого здесь боятся даже вспоминать вслух.
— Авриал… — выдыхает она. Голос её чуть срывается, слово звучит не как приветствие, а как сигнал тревоги. В глазах появляется странная смесь: страх, узнавание, что-то ещё. Через мгновение взгляд обрывается, скользит ко мне, изучающе, ошарашенно. Не враждебно — скорее с тем недоумённым вопросом, с каким смотрят на чужого ребёнка, вдруг оказавшегося в опасной зоне: что ты здесь делаешь? Тебе не сюда.
Аластор не удостаивает её взглядом. Голос его звучит, как всегда, ровно и бесстрастно — будто приказывает воздуху:
— Доступ в третий коридор. Откройте.
Женщина медлит. Мгновение, но я это чувствую всем телом — маленькая задержка, дрожь пальцев на столешнице. Она не осмеливается спорить, но внутри этой паузы — всё: страх, неуверенность, попытка понять, куда мы идём.