Страница 3 из 139
Он снова чуть склоняет голову, а потом делает шаг в сторону — жест приглашающий, но осторожный, как будто подводит меня ближе не только к полотну, но и к себе.
— Мне всегда нравились истории, которые прячутся за холстами, — говорю, не отводя взгляда от картины. — Иногда они рассказывают гораздо больше, чем сам холст.
— Знаете, вы в этом не одиноки. Люди приходят на выставки не только за визуальным. Им хочется разгадок или наоборот — тайн.
— Тайны здесь точно не в дефиците, — подхватываю, позволяя себе усмешку, — хотя некоторые из них слишком живые для обычной галереи. Мне, например, уже трижды за вечер шепнули, что на этой выставке недавно пропала женщина. Исчезла буквально на глазах у людей. Понятно, что слухи ползут быстро, но когда такой рассказ озвучивают разные люди — и охранник, и журналист, и даже одна старушка с бокалом вина, — начинаешь задумываться, не осталось ли что-то за холстом.
Я не спрашиваю в лоб, просто выворачиваю слух наружу — как бы между прочим, и всё же с прицельной внимательностью. Григорий цепко ловит мой взгляд, будто примеряет мой интерес к собственной правде.
— Вам, наверное, надоело, что на вашу экспозицию приходят не за искусством, а за привидениями? — добавляю, чуть мягче. — Но скажите честно: всё это просто городские легенды… или здесь действительно случилось нечто странное?
Григорий выдыхает чуть глубже, чем раньше, и на лице появляется ироничная тень, будто он не впервые слышит этот сценарий — и уже привык реагировать по шаблону.
— Да, Анна, — признаёт он, почти устало. — Слухи ходят, и что самое забавное, половина здешних знатоков уверены, что это именно я их и запустил. Мол, куда эффективнее любой рекламы, не так ли? Исчезнувшая женщина среди картин — сразу очереди у входа, а журналисты пишут не про искусство, а про мистику. Люди ведь любят загадки больше, чем живопись.
Он чуть пожимает плечами, и я впервые вижу: вся его бравада — скорее защита, чем игра.
— Но знаете… Когда дело доходит до полиции, вся романтика как-то испаряется.
— Полиция вас проверяла? — спрашиваю, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь заинтересованность, ни намёка на подозрение.
— Проверяли, конечно. Допросы, камеры, все проходные, все запасные выходы, все записи с охраны. Я показал им всё, даже архивы прошлых выставок. На каждой плёнке видно: люди ходят, смотрят, разговаривают. Никаких чудес. Никаких исчезновений на видео. Только эта история, которая теперь тянется за мной шлейфом.
Он замолкает, и в тишине между нами появляется что-то личное — почти усталое сочувствие.
— Поверьте, — добавляет он уже тише, — если бы я мог отмотать это назад, я бы предпочёл, чтобы у меня украли хотя бы одну картину. Это, знаете ли, проще, чем жить под прицелом чужих фантазий.
— Так и всё-таки, есть официальная версия всего этого?
— Официальная версия? — повторяет он, задерживает паузу, будто медлит, выбирая, насколько быть честным с незнакомкой в ярком платье. — Официально — ничего не произошло. Так решили следователи: женщина могла уйти сама, могла запутаться в коридорах, могла выйти через другой зал. Кто-то из гостей видел, кто-то не заметил, а на камерах — только поток людей, сливающихся в одно размазанное пятно. Никто не зафиксировал ничего, что можно было бы назвать исчезновением.
Он замолкает, чуть прищурившись, и вдруг смотрит прямо мне в глаза, спокойно и открыто:
— А вы сами что думаете, Анна? Вы пришли искать привидение или объяснение?
Я склоняю голову чуть ближе к его плечу, разглядываю картину, будто ищу на ней что-то, что не способен заметить ни один охранник, ни одна камера. Запах масла и холста вдруг становится гуще, почти реальным, как если бы я, не переступая черту, уже знала — у этой работы есть второй слой, который проступит только ночью, когда галерея опустеет, а тени погаснут вместе со светом.
— Значит, никакого следа. Ни намёка на… — Нарочно не заканчиваю фразу. Жду. Позволяю паузе застыть на полуслове.
— Следы бывают только там, где кто-то хочет быть найденным, — говорит он. — А если призрак не оставил ни одного отпечатка, возможно, его и не было. Или он просто лучше нас.
Голос звучит ровно, но на самой границе — или извинения, или вызова. Не уверена, что знаю, что он сейчас чувствует и понимаю, что именно это ему и нужно.
Я уже готовлюсь сделать ещё один шаг — какой-то новый финт, хитрую фразу, вдруг сменить тему на искусство, а потом вернуться к исчезновению, — но Григорий вдруг легко склоняет голову, на этот раз чуть дольше задерживая мой взгляд.
— Простите, — произносит он с той почти безупречной учтивостью, которая одновременно и стена, и приглашение к возвращению, — мне нужно уделить внимание другим гостям. Сегодня, увы, слишком много тех, кто ищет загадок.
Он тянется к моей руке — на прощание и я вдруг чувствую, как под кожей замирает ток — смесь досады и азарта, будто мне только что показали дверцу в тайник, но ключ придётся искать самой. Вижу, как его пальцы касаются моей ладони, и вдруг, с той самой точки соприкосновения, по коже расползается волна холода — как будто кто-то вылил на нервы жидкий лёд.
Пространство качнулось. Легко, но сдвинулось. Мне вдруг… жарко. Холодно. Голова… кружится?
Чёрт. Только не сейчас.
Усилием воли сохраняю улыбку. Не хватало ещё упасть в обморок у Григория на глазах — великолепный способ закрепить впечатление.
— Взаимно, — выдыхаю наконец, едва заметно кивнув.
Коллекционер отпускает мою руку и отворачивается. Плавно, будто уходит не от меня, а обратно в свой мир — холстов, теней и тихих фраз.
А я поворачиваюсь и почти бегу прочь. Ноги ватные, будто трясина, засасывающая меня на каждом шаге. Голова всё ещё кружится — ловлю себя на том, что не могу сосредоточиться ни на чьих лицах. Всё вокруг — как за стеклом, затуманенное, нереальное.
Нужно Умыться. Просто умыться. Может, холодная вода вернёт меня в тело.
Оглядываюсь и замечаю в углу, в полумраке — дверь. Интуиция, та самая, что спасала меня не раз, толкает к ней, как к последнему островку.
Шагаю туда, к этой двери, как к спасению. Каблуки слегка проскальзывают по полу, сердце стучит не там, где должно, — выше, в горле, прямо под кожей.
Это усталость. Переутомление. Пятая неделя без сна, без передышки, без себя.
Виктор же говорил: «Возьми выходной, Анна. Пока не стало поздно.»
Похоже, поздно.
Толкаю дверь, надеясь увидеть кафель, зеркало, воду. Что угодно обыденное, земное, настоящее. Но нет. Делаю шаг внутрь — и замираю.