Страница 2 из 139
Произношу это слишком легко, чтобы поверить самой себе, но внутри всё царапается. Может, действительно именно так всё и начинается — не с громкого преступления, не с кровавого следа, а с внезапного вдоха, который становится последней точкой прошлой жизни. Кто-то выходит за хлебом и вдруг понимает: назад возвращаться не хочется. Или вот — стоит у картины, смотрит на мазок, на вычурную подпись, на отражение своего лица в стекле, и внезапно в этом отражении узнаёт чужую, не свою улыбку. И тогда в груди рождается зуд, который невозможно затолкать обратно, как бы ты ни старался, — зуд уйти, исчезнуть, раствориться, хотя бы на вечер, а потом — может быть, навсегда.
— Анна, — Виктор оборачивается ко мне с серьёзностью в голосе, — ты же знаешь, что это не побег. Мы слышали его. Видели глаза. Там не было… плана. Там было горе.
— Ну что ж, давай тогда проверим, кто из нас прав.
Честно — я уже знаю, что он не устоит перед вызовом. Виктор предсказуем в своих принципах, как швейцарские часы: стоит пошатнуть его уверенность — и всё, ты уже участник дуэли. Пусть и вежливой.
Он скрещивает руки на груди — его вечная поза, когда ворчит и забавляется одновременно.
— Хорошо. Пари? Если окажется, что ты права, и наша дама сбежала в закат с каким-нибудь богатым красавчиком, я веду тебя в самый дорогой ресторан Москвы. По-настоящему дорогой. Где меню без цен и сомелье говорит шёпотом.
Я уже ухмыляюсь.
— А если прав ты?
— Тогда ужин всё равно в том же ресторане. Но платишь ты.
Я фыркаю, не раздумывая ни секунды.
— Договорились. Только не жалей потом. Интуиция у меня как минимум на уровне малой телепатии.
— О, я в этом не сомневаюсь. — Он хмыкает. — Особенно когда ты пытаешься доказать, что знаешь лучше всех.
Делаю вид, что обижаюсь, но внутри всё светится — вот оно, наше вечное состязание, где ставки не имеют значения, зато на кону всегда чуть больше, чем кажется со стороны. Лёгкая дрожь в кончиках пальцев меняется на азарт: теперь это уже не просто дело, не просто исчезновение, а поединок характеров, который мы ведём столько лет — с переменным успехом и неизменным удовольствием.
— Посмотрим, кто окажется прав, — говорю. — И кто будет заказывать десерт.
Виктор чуть кивает в сторону выставочного центра.
— Ладно. Начни с главного подозреваемого, Григория Островского. — Он указывает подбородком на мужчину у одной из картин. — Он выглядит так, будто и правда знает, что случилось. Или знает, что делать, если случится снова.
Окидываю взглядом цель. Мужчина средних лет, в безупречно сидящем костюме. Высокий, худой, почти хищно-изящный. Светлая кожа, словно чуть тронутая пеплом. Тёмные волосы аккуратно уложены. На висках пробивается серебро, но не старящее — скорее, как акцент. Манеры — утончённые, почти аристократичные. В его взгляде есть что-то странное, тревожно-сосредоточенное, как у коллекционера, который привык рассматривать людей как часть экспозиции: аккуратно, методично, через стекло.
Он говорит с кем-то — и я замечаю, как его губы чуть трогаются в полуулыбке, но в глазах ничего не меняется. Взгляд остаётся тем же — холодным, внимательным.
— А ты что будешь делать?
— Пройду по залу. Посмотрю, кто на что смотрит, кто кого слушает. А ты давай — включай своё обаяние. Только не переусердствуй, а то он в тебя влюбится и утащит на свой остров.
Я смеюсь.
— Тогда точно придётся платить за ужин мне.
Виктор смотрит на меня — уже не смеясь. Просто… с теплом. Как всегда перед тем, как отпустить.
Медленно направляюсь к Григорию. Делаю ещё шаг. Один. Второй. Он всё ближе — эта фарфорово-бледная спина, идеально выглаженный воротник, тонкая линия челюсти. Безупречен настолько, что хочется испачкать.
Соберись. Дыши. Не пялься, как студентка на учителя английского.
Я приближаюсь. Неспешно. Как будто случайно. Как будто просто заинтересовалась картиной — не мужчиной у неё. Да. Только картиной.
Она огромна. Центр зала и одновременно его граница. Словно портал, распахнутый в иную реальность, которую ты вроде бы не просил, но теперь уже не можешь отвернуть взгляд. И, да, она висит у самого входа. Встречает. Или провожает. Как знать.
На полотне изображена женщина в алом. Спина — прямая, шея — напряжённая. Волосы каскадом падают на плечи, будто только что тронуты ветром. Или страхом. Перед ней — выжженная земля, мёртвые деревья, мрак, разорванный вспышками — падающие огни или кометы. А за горизонтом — небо. Нет, звезда. Бесчеловечно близкая, светящаяся, как последняя мысль перед исчезновением.
— Интересно, — произношу я вполголоса, подходя ближе к полотну. — Вы специально разместили эту работу именно здесь?
Григорий поворачивается ко мне так, как поворачиваются к чему-то приятному, но необязательному. Вежливо. Как будто я не человек, а хороший бокал вина.
— Почему вы спрашиваете?
— Она… странная, — я чуть наклоняю голову. — Ужасающе красивая и красивая пугающе. Заставляет останавливаться, даже если не хочешь. Особенно если не хочешь.
Он делает паузу. Полуулыбка никуда не девается, но я вижу, как на долю секунды напрягся уголок его рта. Микродвижение. Что-то зацепило.
— Вы тонко чувствуете композицию, — говорит он наконец. — Эта картина действительно должна быть первой. Она как приглашение. Или, если угодно, как предупреждение.
— Мне больше нравится предупреждение, — усмехаюсь. — Простите, я Анна. Анна Волевская.
Подаю ему руку, и он почти незаметно касается моей ладони — легко, будто опасается смазать это мимолётное знакомство избыточной уверенностью.
— Григорий Островский. Рад знакомству.
Я слышу это «рад» и думаю, что Григорий, вероятно, не бывает по-настоящему рад ничему, кроме тишины после гостей — тому моменту, когда галерея наконец пустеет и он остаётся наедине с тенями и рамами. Но сейчас он смотрит на меня чуть внимательнее, чем требует формальный интерес: две-три долгие секунды — и я ощущаю, как по затылку разливается лёгкий холод. То ли от его взгляда, то ли от слишком близкой картины за спиной.
— Вы уже были у других работ? — спрашивает он, словно хочет вырвать меня из-под гипноза алого полотна. — Или решили начать с самой спорной?
— Какой смысл начинать с простого? К тому же, всё интересное обычно прячут на виду.
— Любопытно. Обычно зрители проходят мимо этой картины очень быстро. Она пугает.
— Это её работа, и у неё, кажется, отлично получается, — замечаю, позволив себе улыбнуться уже по-настоящему.