Страница 27 из 90
Воды Шпрее разделялись и огибали Музейный остров. В них отражалось дополуденное хмурое небо. Окажись эти воды под лучами египетского солнца, они тут же засияли бы плачущей синевой. Как дракон на воротах богини Иштар. В Шпрее текут воды Нила. Истории их жизней сливаются воедино.
Oranienburger Tor, Ischtar Tor, Hallesches Tor: у первых ворот я съела лепешку с овечьим сыром, у вторых поздоровалась с ближневосточным драконом, а у третьих пересела на ветку U1. Она доставила меня к американскому посольству.
«На прошлой неделе я ехала ночным поездом, свободных спальных мест не было, поэтому от Средиземного до Северного моря я пересекала Европу в вертикальном положении. Из окна я видела полную луну. Она очень долго бежала за поездом. Это европейская луна, но через шесть часов она уже была у тебя. На следующей неделе я запрошу рабочую визу на четыре месяца и приеду в гости – посмотреть, что ты там нашла. Но оставаться не буду, поеду обратно в Европу».
Слова «обратно в Европу» я произнесла безэмоционально, потому что Европа – это игра для ума, а не принадлежность.
Я вышла из метро, не доезжая до станции Onkel Toms Hütte
[35]
[Станция метро Onkel Toms Hütte (пер. «Хижина дяди Тома») на линии U3 в Целендорфе (административный округ Берлина). В народе район прозвали «Хижиной дяди Тома» в честь одноименного местного ресторана и владельца по имени Томас. Это знаковое место для Берлина: в 1920-е годы архитектор Бруно Таут занимался здесь новаторской социальной застройкой – с цветными фасадами, строгими формами и пышным озеленением.]
. У посольства дежурил охранник крупного телосложения, который, казалось, сошел со страниц рассказа Кафки. При оружии, волосатый, а говорил, как германист-первокурсник из Оклахомы.
– Что вы хотите?
– Я хочу подать документы на визу.
– После 11 сентября посетителей в здание не пускают.
– Да, знаю. Но можно оставить документы у вас. Верно? Так сказали по телефону.
– Да. Документы с собой?
Я протянула большой открытый конверт.
– Так много? Почему так много?
– Чтобы получить временную визу, надо доказать, что я не собираюсь переезжать в США.
– Почему вы не хотите переезжать в США? – спросил охранник. – Почему вы хотите вернуться в Европу?
Я молча сунула ему в руки конверт. Он меня не понял. Визовые офицеры тоже не поймут. Тот, кто однажды выбрался из Европы и попал в Америку, обратно уже не хочет. Потому что Европа – сиамский близнец Ближнего Востока.
Я пересела на линию U7. Мать моей подруги-сорбки жила в районе Нойкёльн. Она попросила передать дочери домашние соленые огурцы и салями. В Америке же всё вестернизированное, одни суши-бары да тому подобное, никакой настоящей традиционной восточноевропейской кухни. Женщина была одета в коричневый шерстяной свитер. Глаза глубоко посажены, на лице узнавалась улыбка дочери.
– Передайте моей дочке большой привет и скажите, чтобы скорее возвращалась.
Я вышла из неприметного дома с квартирами под съем, который ни за что не нашла бы без адреса снова.
Под подошвой ощущалась брусчатка. Черный камень блестел, будто его намочили. По брусчатке было не понять, где я. Потянуло углем, запах мог быть родом из восьмидесятых. В те годы я иногда проводила ночь в Кройцберге, а на следующий день улетала в Москву более выгодным рейсом. Тогда Берлин пах иначе. Однажды какой-то ребенок поднимался по лестнице из подвала с углем. Он споткнулся, и из ведра высыпалась целая куча черных угольных палочек. Они разлетелись в танце со звуком, напоминающим игру на ксилофоне, и испачкали всю лестницу. Скоро придут взрослые и зададут трепку. Внезапно я погрузилась в воспоминание, будто сама была тем ребенком. Из киоска доносились мужские голоса, говорящие по-турецки. На дороге судорожно сигналили два автомобиля. С моего места дорожных знаков видно не было. На рекламной тумбе висел огромный плакат с обнаженным мужчиной. В руке он держал флакон с парфюмом. У тумбы сидела женщина и просила милостыню. Лицо показалось мне знакомым.
– Вы случайно не Эльзе?
Женщина взглянула на меня с удивлением. Под платком сверкали два серо-зеленых глаза. Я чувствовала ее теплое влажное дыхание. Оно выходило из слизистой оболочки, оповещая о словах, которые, возможно, скоро прозвучат. Нищенка снова ушла в себя и ничего не сказала. Я протянула ей купюру, но она покачала головой. Не хотела брать мои деньги. Я скрылась на кольцевой дороге, которая имела форму нуля. В городской электричке можно незаметно вытирать слезы. Слово «сентиментальный» имело в Европе негативную коннотацию. Подруга-сорбка продала бы в Вашингтоне собственную сентиментальность как притягательную экзотику и добилась бы успеха со своими песнями. Слезы, слюна, пот: все жидкости были ей языком. Иногда у нее подтекали околоплодные воды, хотя она не беременна.
– Будь я действительно беременна, не зная этого, как маркиза д’Ноль
[36]
[«Маркиза д’О» (Die Marquise von O) – новелла Генриха Клейста 1808 года, повествующая о добродетельной овдовевшей даме, которая оказывается беременной, не помня обстоятельств.]
, я бы своевременно извлекла малыша из живота и продала его компании, производящей белок в таблетках, – сказала она.
Я хотела возразить, что персонажа у Клейста зовут по-другому, но с ней и слова не вставишь.
«Хочу, чтобы человечество вымерло», – прошептала она, думая, что я ненавижу людей. Будто я фанатичная защитница животных или мечтательница с азиатской неприязнью к людям. На самом деле я как-то написала ей: «Люди могут исчезнуть с лица земли, так будет лучше для других живых существ». Я понимала, почему она считала человеконенавистничество типичной восточной чертой. Иногда я читала ей вслух строфы из «Рубайят» Омара Хайяма. В сладком опьянении от персидского вина я позволяла словам небрежно соскальзывать. В плавном ритме очертания тел как будто растворялись в жидкости. Моя слушательница смотрела на меня с сочувствием, но не перебивала.
Ветер на мосту, где я стояла, был сильнее, чем на улице. На прилавках продавали ностальгические вещицы времен коммунизма, но было там и кое-что докоммунистическое – матрешка. Русская кукла носила платок. Как Красная Шапочка.