Где начинается Европа

Волки никогда не ели людей, в том числе в Берлине. Они им не по вкусу. Волк считался священным животным, как койот у индейцев. Чтобы народ перестал почитать волков, церковь распространила слух, что эти звери пожирают девственниц. С тех пор женщины в платках ходят в католическую церковь. Когда мне было семнадцать, я тоже хотела вступить в католическую церковь. Учитель музыки как-то рассказал на занятии, что там часто дают бесплатные концерты Баха. Я искала католические церкви по своему району, но не нашла ни одной. Тогда я повязала на голову красный платок и начала в одиночестве слушать католические пластинки у себя в комнате.

Из церкви доносились звуки органной репетиции. Звуки набухали, словно музыкальное облако, а затем снова утихали. Я остановилась у открытой двери. В голове всплывали отрывки мелодий Баха и Глюка.

– Как вам наша музыка?

Рядом стояла взрослая женщина в сером пальто и приветливо улыбалась. Почему это их музыка? Я была вне себя. Она так запросто присвоила себе Баха только потому, что родилась где-то, скажем, в Саксонии.

Облака висели толстым плотным полотном над Берлином – нелегко их разогнать. Облака над Северным морем плыли бы куда быстрее, и уже через пять минут могло показаться ясное, почти скандинавское небо. В голове развернулся список облаков и видов света. I. На Средиземном море свет был теплый и неуверенный, облака же казались почти боязливыми. II. Сибирские облака отпечатались в памяти крошечными, хотя в действительности они наверняка огромные. III. У Тихого океана облака и свет драматично заспанные. Это мои воды, там я родилась, но оставаться не обязана – вода ведь тоже не стоит на месте. Она сливается с другой водой.

Я купила две открытки в книжном магазине. На одной – Бранденбургские ворота, на другой – стройка на Потсдамерплац. Хотела оплатить, но в кассовом аппарате закончилась чековая лента. Пока продавщица меняла рулон, я листала у кассы журнал об искусстве. Какой-то берлинский художник пытался производить облака. Вообще, не так уж сложно изготовить искусственное облако. I. Наполните стеклянный ящик воздухом с частицами пыли. II. Впрысните влагу. III. Перемешайте воздушную массу. IV. Дайте массе немного отдохнуть. V. Осторожно извлеките ее из ящика. VI. Выпустите облако на свежий воздух или, еще лучше, сразу на гору, чтобы ему не пришлось высоко подниматься. У новорожденных облаков сил не так много. Художник раскрашивал облака в цвета национальных флагов, веря, что и у них есть своя идеология и история.

Облака натягивают штаны, когда летят в Россию

*

. По U2 я поехала в Панков.

[37]

[Помимо «подмигивания» Владимиру Маяковскому и его поэме «Облако в штанах», в этом фрагменте присутствует игра слов. → → При описании проплывающих облаков в немецком часто используют фразу die Wolken ziehen («небо затягивает облаками»). Читатель поймет смысл предложения Die Wolken ziehen Hosen an, только дочитав его до точки, поскольку именно в конце стоит отделяемая приставка, полностью меняющая значение глагола: облака надевают штаны. Для сохранения сходства ziehen – anziehen (тянуться – надевать) и семантики тяги в переводе использован глагол «натягивать».]

На Маяковскиринг

**

заселилась в небольшую гостиницу.

[38]

[Круговая улица в районе Панков (Pankow) на северо-востоке Берлина, названная в честь Владимира Маяковского. Вплоть до 1960-х годов здесь проживали партийные деятели ГДР.]

Маяковский был для меня слишком напыщенным, а вот кольцевая улица успокаивала. Прямые дороги и широкие аллеи мне не нравятся. За столом у окна я подписала открытку. «Останусь здесь. Правда, не знаю точно, где я». Следом подписала и вторую. «Приеду к тебе. Где ты, кстати?»

Там, где стоит нуль, есть пустота. Если нуля нет, пустота остается невидимой. Поэтому без нуля невозможно ни сориентироваться, ни вести точный счет. Я нарисовала на почтовой бумаге нуль и приписала: «Смотри, нуль – это Индия. Дальний Восток находится на таком же расстоянии от нулевой точки, что и Европа. Нуль в центре, слева – Ближний Восток со своей Европой, справа – Дальний Восток, и получаем симметричное изображение. Наконец, я поняла, где нахожусь».

На Западе, то есть не на Восточном побережье, а далеко-далеко, на настоящем Западе, в Калифорнии, треть информатиков родом из Индии. Они вращаются между нулем и единицей. Такой вот секрет компьютерных технологий на Дальнем Западе. Я сижу к востоку от Восточного побережья на берегу Шпрее и до сих пор не поняла, что такое нуль.

На абаке

[39]

[Абак (или абакус) – инструмент для вычислений в виде рамки с нанизанными косточками для выполнения основных арифметических действий; древний прототип современных счетов.]

нет нуля. Чтобы записать единицу, нужно сдвинуть одну костяшку вверх. Чтобы прибавить еще одну единицу, нужно поднять еще одну костяшку. Чтобы получить пять, нужно переместить дополнительную костяшку сверху вниз. Для записи десятки нужно перейти на один ряд вправо. Но где же нуль? Костяшки повсюду. Если они не наверху, значит, лежат внизу. Нет ни одной костяшки со значением нуль. Костяшка никогда не бывает меньше самой себя. Но разве нуль меньше единицы? Нуль проглатывает вопрос о том, что меньше, а что больше.

«Вообще-то, никому нельзя об этом говорить, но Европы не существует»

1

Помню разговор с Ксандером – персонажем рассказа «Чешуйчатка». Когда-то он воспринимал «белизну» кожи неотъемлемой частью тела, а не образным выражением.

– Вы действительно думаете, что у кожи есть цвет? – уточнила я нерешительно, избегая назидательного тона.

Он ухмыльнулся и ответил:

– Какой странный вопрос. Или вы считаете, что кожа копирует оттенок вашей плоти?

Я пустилась в объяснения, как учительница физики:

– Плоть тоже бесцветна. Цвет проявляется на поверхности кожи из-за игры света.

Внутри

нас цвета нет.

Ксандер обеспокоенно произнес:

– И всё же свет играет на вашей коже не так, как на нашей.

Меня поразило, как он выделил слова «вашей» и «нашей». Непонятно, чего он добивался: если ему действительно так важно быть «белым», то логичнее утверждать, что у так называемых белых кожа по цвету не как бумага и что общие черты этих «белых» следует искать совсем на другом уровне.

Он погладил левой рукой правую, словно пытаясь убедиться в том, что кожа действительно белая.

Я возразила:

– На любой коже, на любом человеке, в любой месяц и в любой день свет играет по-разному.