Где начинается Европа

Я познакомилась с одним шаманом, правда, не в Сибири, а в этнографическом музее в Европе, гораздо позже. Шаман стоял в стеклянном ящике, а голос его звучал из кассетного магнитофона, уже довольно старого. Из-за этого у шамана необычайно дрожал голос, будучи громче того, который исходил из человеческого тела. Микрофон – это подражание пламени, повышающего магическую силу голоса. Обычно шаманы могут спокойно перемещаться между тремя зонами мира, то есть посещать и небеса, и мир мертвых, поднимаясь и спускаясь по мировому дереву. Но мой шаман не находился ни в одной из трех зон, он был в четвертой: в музее. Цифра 4 окончательно лишила его силы. Его лицо застыло в страхе, приоткрытый рот пересох, а в нарисованных глазах не горел огонь.

XII

Из первых путевых заметок

В вагоне-ресторане я ела рыбу, которая называется омуль. В озере Байкал водится еще много видов рыб, которые, вообще-то, должны обитать в соленой воде, как рассказал мне русский учитель, сидящий напротив, – Байкал раньше был морем. Но как такое возможно, чтобы здесь, в центре континента, существовало море? Или Байкал – сквозная дыра в материке? Тогда мое детское представление о том, что наш глобус – водяной шар, всё-таки было верным. Воды Байкала были бы тогда поверхностью водяного шара. Рыба могла бы сквозь воду переплыть на другую его сторону. И вот омуль, которого я съела, в ту ночь плавал в моем теле, словно желая найти место, где его путешествие наконец-то подойдет к концу.

XIII

Жили-были два брата, чья мать, русская художница, во время революции эмигрировала в Токио и осталась там жить. Когда ей исполнилось восемьдесят, она выразила желание перед смертью увидеть родной город, Москву. Сыновья оформили ей визу и сопровождали в поездке по Транссибирской магистрали. Но когда над Сибирью взошло третье солнце, матери в поезде уже не было. Братья обыскали поезд с первого до последнего вагона, но мать не нашли. Проводник рассказал о старике, который три года назад перепутал вход в туалет с выходом из поезда, открыл дверь вагона и вывалился наружу. Братья получили специальную визу и на региональном поезде поехали по маршруту в обратном направлении. На каждой станции они выходили и спрашивали, не видел ли кто-нибудь их мать. Прошел месяц, но они не нашли ни малейшего следа.

До этого места рассказ я еще помню, а потом, видимо, засыпала. Мама читала мне истории, которые так ярко заполняли переход ко сну, что время бодрствования по сравнению с ним теряло мощь и краски. Много лет спустя я случайно нашла продолжение истории в библиотеке.

Пожилая художница выпала из поезда и потеряла память. Она не помнила ни своего происхождения, ни цели поездки. Она осталась в сибирской деревушке, которая странным образом казалась ей очень знакомой. Лишь по ночам, когда женщина слышала приближение поезда, ей становилось неспокойно, и иногда она в одиночку даже брела через темный лес к путям, словно на чей-то зов.

XIV

В детстве мама часто болела, так же как ее мать, которая полжизни провела в постели. Моя мама выросла в буддистском храме, и каждый день в пять утра слышала молитву, которую ее отец, настоятель храма, читал с учениками.

Однажды, когда она в одиночку сидела под деревом и читала роман, к ней подошел студент, посещавший храм, и спросил, всегда ли она выбирает такие толстые книги. Мама тут же ответила, что больше всего хотела бы читать роман настолько длинный, что его невозможно дочитать, так как, кроме чтения, ей заняться нечем.

Студент на секунду погрузился в размышления и потом рассказал, что в московской библиотеке хранится длинный роман, который в жизни не прочтешь до конца. Роман не только длинный, а еще загадочный и коварный, как леса Сибири, поэтому если в него зайти, то можно легко заблудиться и уже не найти дорогу назад. С тех пор Москва стала для мамы городом грез, центром которого была не Красная площадь, а библиотека. Вот что рассказывала мне мама о своем детстве. Я, будучи маленькой девочкой, не верила ни в бесконечный роман в Москве, ни в студента, которым мог быть мой отец. Мама хорошо умела врать и делала это часто и с удовольствием. Лишь когда я видела ее в лесу за чтением, меня всё-таки охватывал страх, что однажды мама может исчезнуть в каком-нибудь романе. Она никогда не торопилась при чтении. Чем напряженнее была история, тем медленнее мама читала.

На самом деле она не хотела никуда прибывать, даже в «Москву». Ей больше была по душе бесконечно большая «Сибирь». А вот у папы всё было иначе: он не добрался до Москвы, но, получив наследство, основал собственное издательство, носившее имя города грез.

XV

Из дневника

В проходе всегда стояли несколько мужчин; они курили сильно пахнущие сигареты марки Stolica

[12]

[Столица.]

.

– Долго еще до Москвы? – спросила я старика, который вместе с внуком смотрел в окно.

– Еще три дня, – ответил он и улыбнулся глазами между глубокими морщинами.

Через три дня я действительно пересеку Сибирь и прибуду туда, где начинается Европа?

Внезапно я ощутила страх перед прибытием в Москву.

– Ты из Вьетнама? – спросил старик.

– Нет, из Токио.

Его внук посмотрел на меня и тихо спросил дедушку:

– Где находится Токио?

Старик погладил ребенка по голове и ответил тихо, но отчетливо:

– На Востоке.

Ребенок умолк и секунду смотрел куда-то в воздух, словно там было видно город. Город, который мальчик, вероятно, никогда не посетит.

Разве я в детстве не задавала подобных вопросов?

– Где находится Пекин?

– На Западе.

– А что находится на Западе за морем?

– Америка.

Мой земной шар определенно не был круглым, а скорее напоминал вечернее небо, в котором фейерверком вспыхивали незнакомые места.

XVI

Ночью я проснулась. Дождь тихо стучал в оконное стекло. Поезд ехал всё медленнее. Я посмотрела в окно, пытаясь разглядеть что-то в темноте…

Поезд остановился, но вокзала не было видно. Очертания берез становились отчетливее, их кожица – всё светлее; и внезапно между деревьями мелькнула тень. Медведь? Я вспомнила, что многие сибирские народы хоронили кости медведей, чтобы животные могли возродиться. Был ли это медведь, только что вернувшийся к жизни?