Страница 15 из 90
По огромной площади гуляло множество людей. У одних волосы были белые, у других зеленые или золотые, но кожа у всех была красной. Приглядевшись, я поняла, что их кожа не воспаленная, а исписанная красным шрифтом. Текст я прочесть не могла. Нет, это был не текст, а нарисованные друг на друге календари. Я увидела на небе бесчисленные звезды. На вершине башни сидела огненная птица и наблюдала за площадью.
«Должно быть, это „Москва“», – написала я в сочинении, которое учитель похвалил, даже не заметив, что сон был выдуманным. Но какой сон не выдуманный?
Гораздо позже я выяснила, что для многих левых Западной Европы этот город грез носил другое имя: Пекин.
VII
Из дневника
Корабль пришел в порт небольшого восточносибирского города Находка. Земля, казалось, зыбилась под ногами. Едва у меня возникло ощущение, что граница, море, осталась позади, как я уже видела начало железнодорожного пути длиной в десять тысяч километров.
Ночью я села на поезд. Место было в купе с четырьмя койками, в которое потом вошли еще двое русских. Маша угостила меня маринованными грибами и рассказала, что едет в Москву повидаться с матерью. «С тех пор, как я вышла замуж и переехала в Находку, моя мать за Сибирью», – сказала она. Получается, Сибирь – граница между здесь и там, подумалось мне, и какая же широкая граница! Я лежала на животе и смотрела с койки в окно. Над силуэтами тысяч берез я видела бесчисленные звезды, которые, казалось, вот-вот упадут. Я достала из сумки блокнотик и записала:
«Во младенчестве я спала в мексиканском гамаке. Его принесли родители, и не потому, что считали это романтичным, а потому, что в квартире было очень тесно и место для меня нашлось лишь в воздухе. В комнате не было ничего, кроме семи тысяч книг, плотно уложенных вдоль трех стен до самого потолка. По ночам они превращались в деревья с листьями, густо растущими поверх друг друга. Когда мимо дома проезжал грузовик, мой мексиканский гамак качался в лесу. Но во время частых небольших землетрясений гамак посреди трясущегося дома оставался неподвижным, словно невидимая нить связывала его с подземной водой».
VIII
Из дневника
Когда над Сибирью взошло первое солнце, я увидела бесконечную череду берез. После завтрака я попробовала описать пейзаж, но ничего не получилось. Окно с короткими занавесками напоминало экран в кинотеатре. Я сидела в первом ряду, и изображение на экране было слишком большим и слишком близким. Фрагмент пейзажа повторялся, постоянно сменяясь на себя же, и не впускал меня. Я начала читать сборник сибирских сказок.
В обед я пила чай и снова смотрела в окно. Березы, ничего, кроме берез. За второй кружкой чая я завела беседу с Машей, но не о сибирских пейзажах, а о Москве и Токио. Маша вскоре ушла в другой отсек, и я осталась у окна одна. Мне было скучно, и я начала уставать. Вскоре скука стала приятной. Березы исчезли, и перед глазами осталось лишь их бесконечное возвращение, словно во сне без образов.
IX
Из первых путевых заметок
Сибирь, «спящая земля» (от татарского «сиб» – засыпать, «ирь» – земля), не спала. Поэтому и не было никакой необходимости в появлении принца, который пришел бы поцеловать землю, чтобы ее разбудить. (Принц был из европейской сказки.) Или он пришел сюда в поисках сокровищ?
Когда Творец мироздания распределял по Земле сокровища, он так дрожал от холода, пролетая над Сибирью, что драгоценные камни и металлы посыпались из окоченевших рук. Чтобы спрятать сокровища от людей, Творец покрыл Сибирь вечной мерзлотой.
Стоял август, и мороз, от которого окоченели руки Творца, совсем не ощущался. Народов Сибири, упоминавшихся в моей книге, тоже не было видно, потому что Транссибирская магистраль идет только через регионы, где живут русские, – след завоевания, узкое продолжение Европы.
X
Мой рассказ одной женщине через три года после путешествия
Москва всегда была для меня городом, в который никогда не попасть. Когда мне было три года, Московский художественный театр впервые гастролировал в Токио. Родители отдали половину месячного заработка, чтобы купить билеты на «Три сестры» Чехова.
Когда Ирина, одна из сестер, произнесла знаменитое «В Москву, в Москву, в Москву…», ее голос так глубоко врезался в уши моих родителей, что с тех пор эти слова часто звучали из их уст. Три сестры тоже так и не попали в Москву. Должно быть, город находился где-то за сценой. Получается, не Сибирь, а театральная сцена пролегла между моими родителями и их городом грез.
В любом случае, родители, которые тогда сидели без работы, периодически цитировали эти слова. Например, когда отец рассказывал о своих нереалистичных планах основать собственное издательство, мама со смехом говорила: «В Москву, в Москву, в Москву…». То же самое говорил папа, когда мама рассказывала о своем детстве так, словно могла стать ребенком еще раз. Я, разумеется, не понимала, что они имели в виду. Могла лишь предположить, что эти слова – о чем-то невозможном. Поскольку слово «Москва» повторялось трижды, я также не понимала, что это название города, а не какое-то заклинание.
XI
Из дневника
Я листала буклет, подаренный проводником. На фотографиях были показаны современные больницы и школы Сибири. Поезд остановился на большом вокзале в Улан-Удэ. Впервые в поезде появилось много нерусских лиц.
Я отложила буклет и взяла в руки книгу. Тунгусская сказка:
«Жил-был шаман, который, оживляя умерших, не давал умереть ни одному человеку. Тем самым он был сильнее бога. Бог предложил ему состязание: он даст шаману два куска курицы, а тот должен будет с помощью заклинаний превратить их в живых птиц. Если шаман не сможет этого сделать, он перестанет быть сильнее бога. Первый кусок с помощью заклинания превратился в курицу и улетел, а второй – нет. С тех пор люди умирают. Чаще всего в больницах».
Почему шаман не смог превратить второй кусок мяса в курицу? Второй отличался от первого или же цифра 2 лишила шамана силы? Цифра 2 по какой-то причине всегда меня тревожит.