Где начинается Европа

Тень двигалась к поезду. Это оказался не медведь, а человек. Тощая фигура с закрытым мокрыми волосами лицом приближалась, вытянув руки вперед. Слева я увидела свет трех фонариков. Лицо на мгновение осветилось: это была старуха. Глаза ее были закрыты, а рот открыт, словно она хотела закричать. От света фонариков она вздрогнула и исчезла в темном лесу.

Это был фрагмент моего романа, который я написала перед поездкой и зачитала маме. В этом романе я не предусмотрела для нее тайного пути обратно, поскольку, в отличие от той московской книги, мой вовсе не был длинным.

– Неудивительно, что этот роман такой короткий, – сказала мама. – Когда появляется женщина, книга вскоре заканчивается ее смертью.

– Зачем ей умирать. ОНА же Сибирь.

– Почему Сибирь – это ОНА? Ты прямо как твой отец. У вас в голове одно: поехать в Москву.

– А почему ТЫ в Москву не едешь?

– Потому что иначе вы не доберетесь. А раз я остаюсь здесь, вы сможете туда попасть.

– Тогда я тоже туда не поеду и останусь здесь.

– Поздно. Ты уже в пути.

XVII

Из письма родителям

Европа начинается не в Москве, а еще раньше. Я посмотрела в окно и увидела знак в человеческий рост; на нем были нарисованы две стрелочки, а под ними слова «Европа» и «Азия». Знак стоял посреди луга, как одинокий таможенник.

– Мы уже в Европе! – крикнула я Маше, которая пила чай в купе.

– Ага, за Уралом всё Европа, – невозмутимо ответила она, продолжив пить чай.

Я подошла к французу, единственному в вагоне иностранцу, помимо меня, и рассказала, что Европа начинается не в Москве. Он усмехнулся и сказал, что Москва – НЕ Европа.

XVIII

Из первых путевых заметок

Официант поставил на стол мою тарелку борща и улыбнулся Саше, который рядом со мной играл с деревянной куклой, матрешкой. Он вынул из ее живота фигурку круглой крестьянки. Меньшую куклу тут же разобрали, и из ее живота – ожидаемый сюрприз – появилась фигурка еще миниатюрнее. Отец Саши, который всё это время с улыбкой наблюдал за сыном, перевел взгляд на меня и сказал:

– Будете в Москве, купите матрешку как сувенир. Это типично русская игрушка.

Многие русские понятия не имеют, что эту «типично русскую» игрушку в России начали изготавливать по старым японским образцам лишь в конце XIX века. Правда, не знаю, какую из японских кукол взяли как образец для матрешки. Возможно, кокэси, о которой мне как-то рассказывала бабушка: давным-давно, когда люди в деревнях страдали от беспросветной нищеты, женщины порой сразу после родов убивали собственных детей, из-за которых вся семья могла умереть от голода. За каждого убитого ребенка изготавливали кокэси, то есть «исчезательницу ребенка», чтобы люди не забывали: они выжили за счет этих детей. С какой историей могут связать матрешку? Возможно, с историей сувенира, когда люди уже забудут, что такое сувенир.

– Я куплю в Москве матрешку, – сказала я Сашиному отцу.

Саша достал пятую куклу и попытался ее разобрать.

– Нет, Саша, это самая маленькая, – окликнул его отец. – Теперь собирай.

Игра пошла в обратную сторону. Самая маленькая кукла исчезла в следующей по размеру, та в следующей, и так далее.

О том, что наши души во сне могут представать в образе зверей, теней или кукол, я прочитала в одной шаманской книжке. Матрешка – вероятно, душа путешественников по России, которые в глубоком сибирском сне грезят о столице.

XIX

Я читала самоедскую сказку.

В одной деревушке семь племен жили в семи шатрах. Долгой холодной зимой, когда мужчины уходили на охоту, женщины с детьми оставались в шатрах. Среди них была женщина, которая особенно сильно любила своего ребенка. Однажды они с ним сидели близко к огню и грелись. Вдруг из очага выпрыгнула искра и опустилась на кожу ребенка. Он заплакал. Женщина забранилась на огонь:

– Я кормлю тебя деревом, а ты доводишь до слез моего ребенка! Да как ты смеешь! Я тебя потушу!

Она плеснула воду в огонь и погасила его.

В шатре стало холодно и темно, и ребенок снова заплакал. Женщина пошла к соседнему шатру, чтобы взять новый огонь, но, едва она вошла, и этот огонь погас. Она пошла к следующему шатру, однако и там произошло то же самое. Так погасли все семь огней, и в деревне стало холодно и темно.

– Ты в курсе, что мы уже почти в Москве? – спросила Маша.

Я кивнула и продолжила читать.

Услыхав, что произошло, бабушка ребенка пошла в шатер к женщине, присела на корточки перед очагом и заглянула глубоко внутрь. В очаге сидела древняя старуха, владычица огня, с кровоточащим лбом.

– Что случилось? Что нам делать? – спросила бабушка.

Глубоким глухим голосом владычица сказала: вода рассекла ей лоб, и женщина должна принести в жертву своего ребенка, чтобы люди не забывали, что огонь идет из детского сердца.

– Выгляни в окно! Москва! – воскликнула Маша. – Ты видишь ЕЕ? Москва!

– Что же ты наделала? – забранилась бабушка на женщину. – Из-за тебя вся деревня осталась без огня! Ты должна принести в жертву своего ребенка, иначе мы все умрем от холода!

Мать причитала и плакала от отчаяния, но ничего изменить не могла.

– Выгляни в окно! Наконец-то приехали! – крикнула Маша.

Поезд замедлял ход.

Когда ребенка положили на очаг, из маленького сердца вырвались языки пламени, и вся деревня осветилась так ярко, словно на землю прилетела огненная птица. В огне было видно, как владычица огня взяла ребенка на руки и растворилась в средоточии света.

XX

Когда поезд прибыл в Москву, ко мне подошла женщина из «Интуриста» и сказала, что мне придется немедленно ехать домой, поскольку виза уже недействительна.

Француз прошептал мне на ухо:

– Громко крикни, что хочешь здесь остаться.

Я заорала так, что стена вокзала рухнула. За обломками я увидела город, который показался очень знакомым: это был Токио.

– Кричи еще громче, а то никогда не увидишь Москву! – сказал француз, но я не смогла, потому что жгло горло и пропал голос.

Я увидела пруд прямо посреди вокзала и осознала, что испытываю невыносимую жажду. Выпив воды из пруда, я почувствовала боль в животе и тут же легла на землю. Воды, которую я выпила, становилось в животе всё больше, и вскоре она образовала большой водяной шар, на котором были написаны названия тысячи городов. Среди них я нашла ЕЕ. Но шар тут же начал крутиться, и все названия слились. Прочесть их стало невозможно. Я потеряла ЕЕ.

– Где она? – повторяла я. – Где она?