Страница 66 из 120
Глава 31
Неприятный подарок
— Сегодня вы меня опозорили, — процедил я и тут же напыщенно чихнул, прикрыв нос платком. — Я говорю про деревню. Мне стоило огромных усилий сохранить лицо перед одноклассниками, когда они увидели это убожество. Откуда все эти гниющие развалины? Почему их до сих пор не разобрали, не пустили на дрова, не распахали землю под грядки? Или вам привычнее жить на помойке?
Глеб испуганно захлопал глазами.
— Так мы… барин, нам не велено было… — наконец выдавил он.
— «Не велено» кем? — я сощурился. — И что именно не велено? Следить за чистотой? Соблюдать приличия? Я понимаю, что холопам по определению чужды эти понятия, но даже в своём убожестве вы должны знать меру.
'+0,2 балла!
Текущие баллы: 2,2'
— Нет… мы… нам барин запретил, — поёжился Глеб, сминая грубыми пальцами потрёпанную шляпу и потерянно разглядывая старые лапти. — Мы хотели разобрать дома, где уж никто не живёт, но барин запретил. Сказал, мол, пригодятся ещё на продажу…
— Что значит на продажу? — я нахмурился.
— Мол, село, в котором пять сотен дворов, звучит богаче того, где их в два раза меньше. Вот и продать усадьбу можно дороже.
А, вот оно что. Опять же, в разных уголках Империи были разные законы и разные способы оценки стоимости крестьян и деревень. Некоторые оценивали по количеству душ, другие — крестьянских семей или гектаров пахотной земли.
— Ваш помещик собирается продать деревню?
— Да, говорит так… Долги у него, выплатить надо бы…
— Хм! Сомневаюсь, что на эти развалины найдутся покупатели. Впрочем, неважно. Я приказываю вам разобрать старые лачуги. На дрова, для огорода — мне всё равно. Они мозолят глаза и позорят меня перед гостями.
— Но… — Глеб широко открыл глаза. — Но барин говорит, что…
— Когда я говорю, ему следует помалкивать. Если твой барин считает, что его кошелёк важнее, чем моя репутация, которую он уже испортил, когда мои знакомые увидели всё это убожество, ему следует хорошо,
хорошо
задуматься о том, чтобы после продажи своей усадьбы покинуть Север.
Апчхи!
Глеб кивнул. Потом развернулся, продолжая обеими руками держать шляпу, и уже собирался уйти, как вдруг остановился и замялся:
— А вы, барчук… вы собираетесь это… на другой берег? Мы бы вас, это, на лодке переправили, коли хотите. Одного…
На другой берег? В смысле, в замок, где устроили карантин для заражённых?
— Завтра, вместе с остальными, — буркнул я, потирая нос.
— А не хотите сами?.. — понизил голос староста.
— С чего бы мне? — я не выдержал и снова громко чихнул. — И раз уж на то пошло: ночью страшно завывали волки, они не давали мне спать. Разберитесь с ними. Вам разрешено охотиться в лесу? Нет? Только вашему барину? Я разрешаю. Моё слово — закон.
«-0 баллов!»
Работает.
Я мысленно улыбнулся и отдал ещё несколько приказов, призванных обустроить жизнь в деревне, но замаскированных под мои собственные капризы. Глеб внимательно меня слушал и временами кивал. По неизвестной причине он ещё несколько раз возвращался к теме острова — видимо, его очень волновала эпидемия. Может, среди «заболевших» оказались его родственники? Не помню.
В любом случае «болезнь» Алекс вылечит уже через пару дней, тогда как мои распоряжения работали на долгосрочную перспективу.
…И заодно позволяли проверить, как далеко я могу зайти и не получить штрафные баллы. Глеб был именным, но крайне незначительным персонажем, а потому представлял собой идеальный объект для экспериментов.
Например, когда я заявил, что неплохо бы открыть в деревне школу, дабы дети научились читать и писать, его мнение обо мне наконец немного улучшилось, и я схлопотал штраф в 0,1 балла. Всего-то. Я тут же добавил, что школа нужна исключительно для изучения великой истории моего рода, тогда как любые другие книги следует строго запретить.
«+0,1»
— На этом всё, можешь идти, — велел я Глебу.
Когда он ретировался, меня охватило приятное чувство выполненного доброго дела. Прикрыв глаза и прислонившись спиной к берёзке, я погрузился в полуденную дрёму…
…
…
Интересно, о чём они говорили? Саша поджала губы, провожая взглядом деревенского старейшину, пока тот с потрясённым выражением на лице удалялся от Антона, с которым они беседовали под сенью берёзы.
Вместе с этим она поглядывала и на самого юношу, причём далеко не в первый раз. Не то чтобы Саша шпионила за ним, вовсе нет, просто так получалось, что с некоторой регулярностью она, возможно по своей воле, наблюдала за ним так, что сам он этого не замечал.
Девушка кивнула и удобнее устроилась на корточках в душистых кустах калины. Она уже собиралась печально вздохнуть, с досадой размышляя о том, что не умеет читать по губам, как вдруг прямо за её спиной раздался голос:
— Подрос он, подрос…
— Кья!
Саша резко повернулась, зацепилась за ветку и свалилась прямо в куст. Быстро заморгала, разглядывая низкую старую женщину с платком на голове, которая неожиданно возникла у неё за спиной. Это была та самая крестьянка, которая просила их найти пропавшую корову.
— Давно я его не видела, давно… — повторила старуха, со вздохом качая головой.
— Вы видели его раньше? — спросила Саша, неловко поднимаясь на ноги. Смущение в её голосе почти сразу уступило место искреннему любопытству.
— Десять лет назад… давно это было, поди сосчитай… Я уж думала, барчук никогда и не воротится после всего, что было…
— А… что именно здесь случилось?
— Дурные дела, дурные, — вздохнула старуха. — Здесь же погибла матушка его…
…
…
…
К вечеру страшное предположение, которое появилось у меня ещё утром, а затем неумолимо разрасталось чёрной тенью над душой, стало неоспоримым: у меня был насморк. Аллергия.
Задремав у берёзы, я проснулся несколько часов спустя от сильнейшего чиха, который отбросил мою голову и ударил её о древесный ствол. И всю обратную дорогу, когда Алекс и остальные закончили выполнять дополнительные задания — собирать репу для запертых на карантин крестьян и охотиться на лису, которая повадилась забираться в курятник и носиться среди кур (Зигфрид поймал её за пару минут, вынюхав её нору посреди леса), — всю обратную дорогу я тоже с трудом сдерживался, чтобы не засморкаться — сохранить мой величественный и надменный образ.
Получалось у меня, вероятно, неважно, потому что Саша то и дело бросала на меня тревожные взгляды.