Страница 18 из 42
16
Даша
Я не помню, как вышла из подсобки.
Ноги сами несли. Сердце колотилось где-то в горле. В груди всё горело — от стыда, от
унижения, от того, что я позволила. Снова позволила.
Сжала тряпку, которую схватила с полки, прижала к груди, чтобы прикрыть разорванную робу.
В коридоре никого. Слава богу.
Я шла, почти бежала, шаркая тапками по паркету, который сама натирала до блеска. Как давно
это было? Час? Два? Тот паркет, та лужа, его ботинок рядом с моими пальцами — это было
сегодня утром.
Лифт.
Пальцы не слушались, скользили по гладкой панели. Я стояла и смотрела на кнопку первого
этажа, как на спасательный круг.
— Вам помочь?
Охранник. Молодой, в чёрной форме, лицо озабоченное. Смотрит на мою робу, на лицо.
— Всё хорошо, — сказала я. Голос сел, прозвучал чужим.
Двери открылись. Я шагнула внутрь.
В лифте зеркала. Три стены.
Я смотрела на себя и не узнавала. Волосы рассыпались, лицо красное, опухшее, под глазами
разводы. Роба разорвана от ворота до пояса.
На груди — следы. Красные, фиолетовые. Его пальцы. Его рот.
Я отвернулась.
Первый этаж. Я вышла в холл, прошла мимо ресепшена, мимо охранников, мимо стеклянных
дверей. На улице — холодный ветер, серое небо, высотки.
Автобус. Я села у окна, сжала сумку на коленях. Ехала и не видела ничего.
Только его глаза. Только то, как он смотрел на меня сверху вниз. Как рвал одежду. Как
входил. Как кончил мне на спину, а потом смотрел на это.
А я позволила. Я хотела этого. Даже когда плакала, даже когда ненавидела — хотела.
Я зажмурилась, прижала ладони к лицу.
Дома я сняла робу прямо в коридоре, бросила на пол.
Прошла в ванную. Я встала под душ, закрыла глаза. Потом взяла мочалку. Тёрла себя. Шею,
плечи, грудь. Там, где он меня касался. Там, где целовал. Там, где кусал.
Кожа краснела. Я тёрла сильнее.
Смыть. Смыть его запах, его руки, его губы.
Потом села на дно ванной, обхватила колени руками и заплакала. Тихо, всхлипывая. Слёзы
смешивались с водой, стекали по щекам, падали на грудь.
Я сидела так долго, пока вода не стала холодной.
Когда я вышла и пошла на кухню, в коридоре хлопнула дверь.
— Мать, ты дома?
Катя. Я выпрямилась, поправила халат, убрала волосы с лица.
Она вошла на кухню, бросила сумку на стул. Моя дочь красивая. Высокая, стройная, волосы
светлые, глаза голубые — в отца. Только губы мои, пухлые.
— Ты чего рано? — спросила она, открывая холодильник. — Уволили?
— Нет, — сказала я тихо. — Я сама уволилась.
Она замерла с йогуртом в руке. Повернулась.
— Чего?
— Я уволилась. Сегодня.
Катя поставила йогурт на стол, села напротив. Смотрела на меня, прищурившись.
— Ты с дуба рухнула? А жить на что?
— Найду что-нибудь.
— Найдешь, — фыркнула она. — Кого ты найдёшь со своим образованием? Уборщиц везде полно. А
у нас квартплата, коммуналка, я в институте учусь.
— Я понимаю.
— Понимает она, — Катя откинулась на спинку стула. — А может, ты просто решила на шею мне
сесть? Думаешь, я буду тебя содержать?
— Катя, я никогда не просила…
— А кто просит? Ты просто берёшь и делаешь. Увольняешься. Как всегда. — Она усмехнулась. —
Ты хоть раз в жизни думала головой?
Я сжала кружку сильнее. Трещина на фаянсе казалась такой глубокой.
— У меня был сегодня тяжёлый день.
— Тяжёлый день, — передразнила она. — У тебя каждый день тяжёлый. Знаешь, мам, другим людям
тоже тяжело. Но они не ноют и не увольняются с единственной работы.
Она встала, взяла йогурт, направилась к выходу.
— Ты хоть представляешь, что такое быть дочерью уборщицы? — бросила она, остановившись в
дверях.
А я молчу. Потому что стыдно.
Она ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.
Я осталась сидеть на кухне. Одна.
Стыдно. Ей стыдно. А мне? Мне стыдно смотреть на себя в зеркало. Стыдно, что я позволила
этому мужчине сделать со мной то, что он сделал. Стыдно, что я хотела этого. Стыдно, что я
уволилась.
Я убрала кружку в раковину. Легла на диван, укрылась пледом, закрыла глаза.
Но сон не шёл. Я лежала и смотрела в потолок.
Звонок в дверь раздался, когда начало темнеть.
Я вздрогнула, села на диване. Катя не вышла из комнаты — наушники, не слышит.
Я пошла открывать.
На пороге стоял молодой парень в форменной куртке, с огромной корзиной в руках. Корзина
белая, плетёная, а в ней — цветы. Много цветов. Лилии. Белые, крупные, с тяжёлыми бутонами.
Их было так много, что корзина казалась живым облаком.
— Даша? — спросил курьер.
— Я.
— Вам доставка. Распишитесь.
Я взяла планшет, поставила дрожащую закорючку. Курьер кивнул, улыбнулся и ушёл.
Я стояла в коридоре с корзиной в руках и не понимала, что происходит.
Лилии пахли. Тяжело, сладко, почти душно. Запах заполнял маленькую прихожую, лез в нос, в
горло.
Я опустила корзину на пол, нашарила среди зелени конверт.
Бумага плотная, дорогая. Внутри — записка. Я развернула.
Почерк твёрдый, уверенный. Коротко. Без подписи.
«Завтра. 20:00. Гостиница „Восток“, номер 47».
Я смотрела на эти слова и не верила своим глазам.
Не извинение и не приглашение на свидание. Приказ.
Я знаю эту гостиницу. Это дешёвый клоповник. Он прислал мне цветы, чтобы я пришла в дешёвую
гостиницу, как какая-то… как шлюха. После того, что он сделал. После того, как обманул,
унизил, взял силой в подсобке.
Я сжала записку в руке. Бумага хрустнула.
Внутри что-то поднималось. Не обида. Не злость. Что-то другое. Горячее, тяжёлое, оно росло
из груди, поднималось к горлу.
Я никогда не была злой. Никогда. Даже когда муж уходил, даже когда Катя говорила гадости,
даже когда Зинаида Павловна орала на меня при всех. Я молчала, терпела, сглатывала.
Но сейчас — не могу.
Я схватила корзину.
Она была тяжёлой. Я потащила её в комнату, к окну.
Катя вышла из своей комнаты, как раз вовремя, чтобы увидеть, как я открываю окно.
— Мать, ты чего?
Я не ответила. Подняла корзину. Сил почти не было — руки дрожали, спина болела, но я
подняла.
— Ты с ума сошла? — Катя подошла ближе. — Это же лилии! Дорогущие!
Я перевесилась через подоконник. Внизу — двор, качели, мусорные баки.
— Стой! — закричала Катя. — Ты что делаешь?
Я выкинула корзину.