Страница 70 из 73
Мутные, чуть розоватые блики колыхались на неочищенных от коры стенах с выступившей от духоты клейкой смолой. Лежанки же были изготовлены из берёзовых плашек. Одна находилась около лаза, а две другие располагались в противоположной стороне друг над другом. Застелены они были старыми немецкими и советскими шинелями, телогрейками, валялись на них галифе и гимнастёрки, а ещё ворох какого-то тряпья. Места здесь было достаточно, чтобы могли спрятаться одновременно человек десять-пятнадцать.
— Хорошо устроились, — буркнул Ерёменко, когда нашёл в стене закрытую нишу, в которой, как в холодильнике, хранились жестяные банки с немецкой тушёнкой, сыром, консервированной колбасой, салом, упакованным в целлофановые пакеты размером 160 на 192 по сто граммов, предназначенные для десантников и диверсантов. — Как на курорте.
Шифровальных блокнотов, тетрадей с секретной информацией, чистых бланков и другой документации, как они и предполагали, обнаружить не удалось. Зато остроглазый Ерёменко заметил на полу вдавленный каблуком сапога клочок скомканной бумажки размером со спичечный коробок. Когда развернули грязную, истоптанную подошвами, очевидно, выроненную в спешке записку, они едва смогли разобрать нечёткий, полустёртый, всего в три слова короткий текст, написанный карандашом корявым почерком:
«Встречаемся на холме»
и три точки: одна и две вертикально.
— Ну, то, что радист предлагает встретиться, это понятно, — раздумчиво произнёс Зимарин в ответ на вопросительный взгляд Ерёменко. — Но что означают эти точки?
— Не знаю, что они означают, но нам следует поторопиться, — взволнованно ответил Ерёменко. — Холм — это, по всему видно, то самое место, где у них спрятана взрывчатка.
— Ну да, ну да, — покивал Зимарин, хмуря брови, стараясь прихватить зубами нижнюю губу, как это обычно делают подростки, когда сильно волнуются. И вдруг воскликнул: — Нутром чувствую, что они будут перевозить взрывчатку! Готовятся к подрыву моста! Быстро! Наверх!
Он с диковинным проворством выбрался на поверхность. Не успел следом за ним подняться Ерёменко, а Зимарин уже раздавал команды ротным, которые всё это время, пока они находились внутри схрона, с любопытством заглядывали туда и с нетерпением ждали их возращения.
— В срочном порядке сейчас грузимся на машины и едем на меловую гору, — говорил он, уверенно черкая карандашом по карте, разделяя местность вокруг холма по секторам. — По прибытии рассредоточиваемся, окружаем и по моему сигналу немедленно приступаем к операции по ликвидации немецких агентов-парашютистов.
* * *
Вепрь взвалил на плечо деревянный ящик со взрывчаткой и, слегка покачиваясь под его тяжестью, стараясь ставить ноги устойчивее на скользкой от росы поверхности мелового отрога, двинулся вверх по довольно крутому склону. Он поднимался медленно, сипло дыша, время от времени облизывая кончиком языка пересохшие губы.
Наверху, широко расставив ноги, стоял Козюля и с любопытством за ним наблюдал. С его бурого, обветренного лица не сходила улыбка. Она не была у него ни ехидная, ни сочувствующая, просто выглядела как будто приклеенная, ничего не значащая. Голенища его хромовых, блестевших от росы сапог утопали в мокрой траве.
За приземистой, широкоплечей фигурой Козюли стояла привязанная к кустам худая лошадь. Она тоже стояла, широко раскорячив костлявые, узловатые в коленях ноги, заметно покачивалась. По обе её стороны висели ящики, связанные между собой вожжами, перекинутыми через мосластый выпирающий хребет.
Хромую эту лошадь, принадлежавшую сельскому совету, Козюля угнал из Можаровки, чтобы на себе не таскать ящики до реки, по которой они с Вепрем собирались сплавлять к мосту взрывчатку. Возле тихого пологого берега рос высокий и густой камыш; он шуршал и качался на ветру, что позволяло немецким диверсантам незаметно подобраться к промежуточным опорам железнодорожного моста.
— Помогай, — просипел, поднявшись, Вепрь, подошёл к лошади. — Привязывай.
Он продолжал держать на плече ящик, пока Козюля привязывал его вожжами к другому ящику, расположенному на противоположном боку клячи. По-другому её и назвать-то было трудно: лошадь неустойчиво шаталась, и было видно, что она того и гляди упадёт под общим весом гружённой на неё взрывчатки.
— Торопись, — хриплым голосом понуждал Вепрь. — Чёрт бы тебя побрал!
— Чичас, чичас, — бормотал Козюля с не сходящей с его лица неизменной улыбочкой. — Последняя ходка, потом передых… Хочешь, покури, пока я лошадь поведу…
Вепрь освободился от ящика, морщась, с силой потёр ладонью натруженное плечо. Вынув из кармана просторных, как шаровары, галифе папиросы, закурил. Крупные его пальцы заметно дрожали.
Козюля отвязал повод, потянул на себя.
— Но, поехала…
Но лошадь как стояла, так и продолжала стоять, и было похоже на то, что у неё не возникло даже намерения стронуться с места.
— Тебе что, курва, жить надоело? — с угрожающей интонацией проговорил Козюля и тотчас с озлобленной жестокостью ударил её носком сапога под ввалившееся брюхо. — Но!
Понуждаемая болью лошадь качнулась вначале в одну сторону, потом в другую, напряглась и довольно медленно, будто неживая, стала переставлять копыта.
Козюля откровенно нагло ухмыльнулся.
— Если бы у меня в цирке была такая кляча, я бы её давно хищникам скормил…
Внезапно грохнувший справа выстрел прозвучал, как гром в ясном небе. Стоявшая до этой минуты благодатная тишина со звоном мелких насекомых, со стрёкотом кузнечиков в пожухлой на жаре траве, с жужжанием пчёл на цветах медуницы разом всколыхнулась, качнулся горячий упругий воздух, настоянный на душистом разнотравье, и неподалёку раздался громкий повелительный голос:
— Сдавайтесь! Вы окружены! Сопротивление бесполезно! В противном случае мы перестреляем вас, как бешеных собак!
Козюля мгновенно выпустил из рук повод, из-за спины на грудь проворно переместил немецкий автомат «шмайссер» и дал вокруг себя по кустам длинную очередь веером.
— Хрен вы угадали! — истерично выкрикну он.
Куривший папиросу Вепрь в растерянности замер. И только когда лошадь с хрипом и тонким ржаньем рухнула, словно у неё подломились ноги, под весом ящиков на землю, Вепрь выхватил из кобуры пистолет и принялся испуганно озираться, выискивая цель. Потом он тоже упал, спрятавшись за туловищем лошади, затаился, с опаской высовывая голову, бегая глазами по сторонам.