Найти и обезвредить

С Путей, а на самом деле с Путинцевым Захаром Альбертовичем 1919 года рождения, уроженцем хутора Карчи Сталинградской области, они вместе стояли на постое у одной старухи. Документы у них были самые что ни на есть настоящие, принадлежавшие реальным людям из 375-го пехотного полка, расквартированного под Россошью. Они раздобыли их, можно сказать, чудесным образом, когда прятались во время авианалёта с офицерами в подвале дома, ненавязчиво познакомились и выведали о цели их приезда в Обоянь. И ведь как удачно провернули это дельце, устранив капитана и лейтенанта, а сами под их личиной определились на постой к простоватой, доброжелательной старухе. А чтобы у неё не возникло и самого малого повода для подозрения, они целенаправленно прикармливали туговатую на оба уха смирную пожилую хозяйку, охотно делились с ней своими пайками. А когда случайно разжились американской тушёнкой, то вообще ей отвалили столько банок, что дня не проходило, чтобы старуха не вспоминала об этом с искренней благодарностью.

По характеру Путя был лихой до безумия парень, что по его неброской внешности и не скажешь. Металлические очки, которые он чаще держал в кармане гимнастёрки, чем носил на положенном для них месте, Путя, скорее всего, у кого-то украл, когда вдруг заметил, что зрение ослабевает. Но мог за очки и легко убить, с него станется. Однажды в разговоре этот неуравновешенный тип признался, что в плен сдаваться контрразведчикам не намерен.

— Я ведь как перед войной сбежал с этапа, — непонятно для чего поделился он с Вепрем своими откровениями, когда они остались одни в комнате. — Мы с корешом сговорились напасть на охрану, ну и… Пока он валандался с одним, я успел мочкануть троих вертухаев… Двоим я просто воткнул в горло заточенную рукоятку дюралевой ложки… А третьему проткнул ухо… пощекотал мозги. Они и скопытились… Не-е, мне теперь нельзя к ним попадаться, всё одно застрелят… если не хуже. Могут ведь и пытки устроить, чтобы за своих отомстить… Только вряд ли у них это получится. Как был я по жизни уркой, таким и останусь.

Может, уголовник пытался запугать своего сообщника, а может, просто пожелал наперёд объясниться, чтобы потом не было между ними недопонимания. Но в любом случае Вепрю жутковато было наблюдать в эти минуты за его искажённым, подёргивающимся от судорог лицом. И это при том, что Савелий Вепряков сам не был обделён силёнкой, мог запросто выйти в кулачном бою против четырёх, а то и пятерых умелых бойцов. Пристальный взгляд нагло мерцающих зрачков Пути, хищно раздувающиеся ноздри, не сходившая с узких губ кривая ухмылка не сулили ничего хорошего: от этого урки можно было ожидать всё что угодно. Собственно, так оно и произошло.

Опасаясь контрразведчиков, которые, несомненно, успели побывать на квартире и устроить там засаду, немецкий агент Вепрь принял решение на прежнее место проживания не возвращаться. Принял он решение подкорректировать и другие планы: сорвал одну звёздочку, превратившись из капитана в старшего лейтенанта, как изначально было задумало абвером. На имя Ханина Николая Ивановича у него имелись и документы, искусно изготовленные в разведшколе. В них даже стояла точка на месте, где по правилам орфографии должна находиться запятая: всё в соответствии с последним секретным указом для кадровиков, для того чтобы распознать агентов-парашютистов с поддельными документами, ещё не прознавших об этой хитрости. А ещё набравшийся духу Вепрь совершил над собой физическое насилие: костеря матерными словами Путю, он пассатижами сорвал металлическую коронку с зуба. Уж чего-чего, а эту блестящую железку старуха точно запомнила, и, небось, когда описывала его словесный портрет сотрудникам СМЕРШ, упомянула об особой примете в первую очередь.

Вепрь непроизвольно потрогал пальцем передний зуб. От него остался лишь почерневший от долгого пребывания внутри коронки острый корень. Он торчал из белёсой десны на несколько миллиметров, словно застрявшее между зубами коричневое семечко от яблока. «Одна мерзость, — с отвращением подумал Савелий и невольно ухмыльнулся. — Ни одна девка не полюбит, ежели увидит мою пакостную рожу. Ну, ничего, как вернусь к немцам, опять вставлю. Главное, не потерять коронку. Она всё же больших денег стоит».

Он со вздохом поднялся и, опираясь на палку, снова двинулся вперёд, настороженно вслушиваясь в разнообразный шум снаружи, стараясь услышать разрозненные голоса автоматчиков, отрывистые команды офицеров. Но всё было довольно спокойно. Однако это спокойствие не давало ему основания чувствовать себя даже в относительной безопасности. «Пуганая ворона куста боится», — подумал он с неприязнью к себе и вдруг с вспыхнувшим озлоблением вспомнил третьего своего сообщника по кличке Козюля.

Почему-то именно в эту минуту Вепрь решил, что, в отличие от него, тому досталось самое лёгкое задание — наблюдать за станцией. Впрочем, Козюля ему сразу не понравился, как только он увидел его в разведшколе, где они занимались в параллельных группах. Этот низкорослый, широкий в плечах человек с крепкими мышцами, которые были заметны даже под военным обмундированием, — особенно когда он наклонялся и его спину туго обтягивала гимнастёрка — всегда беспечно улыбался, растягивал свои полные губы так, словно они у него были резиновые. Этим он сильно смахивал на проживающего в их деревне известного на всю округу дурачка по имени Михрюня. Тот тоже вёл себя подобным образом. Правда, у Михрюни ещё текли беспрерывно слюни на грудь и зелёные сопли, которые он ежеминутно вытирал рукавом засаленной до блеска грязной рубахи. Может быть, эти воспоминания и вызвали у Вепря отторжение.

— А чего ты хотел?! — удивился тогда ещё живой Путя. — Он всю жизнь в цирке как сыр в масле катался, привык всем оскаляться… Нравится этим деятелям, чтобы им все хлопали… Ты видел, какие там у них лярвы? Какие у них шикарные задницы? А кобылки? Отсталый ты человек, Вепрь. Думаешь, ему сколько лет? Хрен ты угадаешь! Сорок семь! А выглядит он моложе тебя… Йосиф Козюлич! Звучит? То-то и оно! Эх ты, деревня! Поговаривают, что у него даже был собственный цирк, но, когда к ним в Бессарабию пришла Советская власть, цирк отобрали. Вот он и обиделся… Между прочим, я бы тоже обиделся, если бы у меня… чего-нибудь отобрали… Особенно связанное с деньгами.