Найти и обезвредить

В это время знакомый Палыча, молодой его коллега Петька, уже пять минут как возился в моторе своей полуторки. Помня наставления старшего товарища относиться к машине бережно, как к желанной девушке, «заранее предугадывать её капризы и причуды, чтобы не испортить любовные отношения», он сразу же остановился, как только заслышал в моторе посторонний звук. Нет, машина продолжала ехать так же, но ему не понравился сам шум, который мог стать предвестником крупной поломки. Не дожидаясь, когда выйдет из строя нужная запчасть, он остановился. Лучше лишний раз проверить, чтобы потом не казнить себя за нерадивость и нерасторопность. Он поднял с обеих сторон боковые щитки и принялся искать причину шума.

Петька стоял коленями на погнутом, продырявленном пулями крыле, выставив на обозрение свой тощий зад в обвислых галифе. Услыхав неподалёку частые выстрелы, он проворно обернулся, держа в измазанной машинным маслом руке разводной ключ. Каково же было его удивление, когда он увидел Ерёменко, преследовавшего незнакомого лейтенанта. Петька знал, что старший лейтенант, как, собственно, и Палыч, является сотрудником СМЕРШ. Догадываясь, что контрразведчик без острой необходимости не станет преследовать офицера и тем более в него стрелять, он сразу же принял верное решение.

Петька нервно шмыгнул носом, вытер под ним кулаком и, машинально сунув ключ в карман галифе, бросился в кабину, забыв закрыть боковые щитки. Времени на то, чтобы вернуться и поставить их на место, у него не оставалось, потому что лейтенант уже оторвался на порядочное расстояние от еле ковылявшего за ним Ерёменко. Высунув голову для лучшего обзора, Петька нёсся наперерез улепётывающему со всех ног лейтенанту, зло щуря глаза от встречного ветра. Ему оставалось проехать метров пятьдесят, как тот вдруг заметил приближающуюся полуторку, и перенёс огонь на водителя. После первого же точного выстрела ветровое стекло осыпалось, один из острых осколков больно впился в Петькину бровь. Кровь из ранки залила правый глаз.

— Шалишь, брат, — с кривой улыбкой произнёс Петька, продолжая изо всех сил давить на педаль газа, не замечая, что она уже упёрлась в пол. — Я заговорённый…

Вторая пуля угодила в борт, брызнули по сторонам мелкие щепки, третья сбила с водителя пилотку, не причинив её хозяину вреда. Казалось, что весёлый и разбитной парень и вправду заговорённый от пули…

Лейтенант, взбешенный своей неудачей, чуть замешкался, желая во что бы то ни стало поразить водителя, и не успел вовремя отскочить в сторону. Петька на всём ходу сбил его бампером с ног. Опрокидываясь на спину, офицер вяло всплеснул руками, выронил пистолет.

Петька резко затормозил, оставив на асфальте чёрные полосы от резиновых протекторов; выскочил из кабины и навалился на лейтенанта. Чувствуя, что не справится с жилистым, изворотливым офицером, практически своим ровесником, полез за разводным ключом, вспомнив, что в спешке сунул его в карман.

Ерёменко, сильно припадая на повреждённую ногу, торопился, насколько было возможно в его положении, держа пистолет в опущенной руке. Он видел, как Петька угрожающе замахнулся, и хотел было крикнуть ему, что агент нужен им живым, как вдруг водитель вздрогнул, на секунду замер и повалился на бок, продолжая крепко сжимать в руке разводной ключ: из груди его торчала рукоятка кинжала.

От бессилия что-либо исправить Ерёменко не своим голосом заорал, страшно, по-волчьи скаля зубы:

— Ни с места, сволочь! Убью!

Но лейтенант и не собирался никуда бежать, понимая, что выхода у него нет. Он опёрся левой рукой в асфальт, сел, широко разбросав ноги. По его кривившемуся от злобы лицу из разбитого носа сочилась кровь.

— П-падла, — с ненавистью произнёс он и сплюнул розовую слюну. — Ненавижу.

Не сводя презрительного взгляда с подходившего контрразведчика, направившего ствол пистолета прямо в лоб, очевидно, для того, чтобы запугать, а на самом деле собираясь взять его живым, диверсант внезапно выдернул кинжал из груди водителя и, запрокинув голову, с силой чиркнул себя по горлу. Из перерезанной трахеи брызнула кровь, он захрипел, выдувая изо рта розовые пузыри, повалился на спину, в конвульсиях задёргал ногами. Эта картина мгновенно вызвала в памяти контрразведчика другую картину, не менее отвратительную. Он вспомнил, как однажды гостил на зимних каникулах у деда в деревне, и там к празднику резали свинью: вокруг валявшейся на розовом снегу туши было столько же крови, сколько и сейчас. Ерёменко впервые со дня пребывания на фронте стошнило.

И хотя неожиданная и непредвиденная смерть немецкого агента обрывала ниточку, которую можно было распутать и взять всю диверсионную группу, старший лейтенант в этот момент об этом ни капли не сожалел. Пряча пистолет в кобуру, он с отвращением сказал:

— Шакалу шакалья смерть.

Послышались шум мотора и визг тормозов. Это приехали с Палычем Зимарин и Семакин. Палыч, слывший человеком неторопливым, обстоятельным, что всегда было присуще рачительному хозяину, коим он и являлся по жизни, в этот раз выскочил из кабины «доджа» с диковинным проворством, несмотря на свою грузную комплекцию. Подбежав к распростёртому телу юного коллеги, он с ходу упал на колени, трясущимися руками поднял его голову. Суетливыми движениями старшина гладил парня по белобрысым спутанным волосам, заглядывал в его тускнеющие голубые глаза, с видимой нежностью вытирал большим пальцем грязную полосу над верхней губой, похожую на усы, которые ему теперь не придётся носить.

— Эх, Петька, Петька, — говорил Палыч с надрывом; губы у него прыгали, не находя места. — Как же так вышло-то?.. Ты и парень-то вроде смирный был…

Зимарин подошёл и положил ладонь ему на плечо, сжал. Дружеский его жест был понятен Палычу без всяких слов: «Держись, старшина».

Палыч невидящими глазами взглянул на него, затем снял свою пилотку, подложил под Петькину голову, как будто для того это теперь что-то значило. Поднялся, покачиваясь, пошёл к машине. С тяжёлым сердцем сел на подножку Петькиной полуторки и, облокотившись на колени, уронил свою голову, закрыл лицо ладонями. Поникшие плечи у него вздрагивали, а между сомкнутых пальцев сочились крупные мужские слёзы.