Найти и обезвредить

Ерёменко догадался, что от лейтенанта не ускользнул его угрожающий жест, и он напрягся, с чрезмерным вниманием следя за каждым его движением.

— Попрошу не задерживать.

— Знаете ли… с этими очками… всегда морока. Они постоянно ломаются, — сказал лейтенант, заправляя уцелевшую дужку за ухо. — Приходится довольствоваться тем, что на данное время имеем.

Как только очки заняли своё место, лейтенант внезапно с силой ударил контрразведчика носком сапога в голень и сразу же левым хуком в висок. Свет померк в глазах Ерёменко, он покачнулся и прислонился к стене, морщась от невыносимой боли. Воспользовавшись его временной беспомощностью, лейтенант метнулся в ближайший подъезд, держась за перила, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж. Там он выбил ногой деревянную раму и выпрыгнул в окно на кучу битого кирпича. Сразу же перекатившись на бок, чтобы последовательно распределить ударную нагрузку от приземления, как учили в разведывательно-диверсионной школе абвера, чтобы исключить травмы, он поднялся и огромными скачками понёсся к пятиэтажному дому, где в развороченной авиабомбой стене чёрным провалом зиял огромный пролом. Перед тем как скрыться внутри мрачного, безжизненного здания, он оглянулся: контрразведчика видно не было.

Понимая, что упустить вражеского диверсанта не имеет права, Ерёменко собрался с силами, откачнулся от стены и, припадая на пострадавшую ногу, тоже побежал к подъезду, где только что скрылся дерзкий лейтенант. Он слышал его гулкие шаги наверху, затем короткий удар, звон разбитого стекла и приглушённый звук упавшей вниз рамы. Ерёменко был уже возле окна, когда агент, оглянувшись, быстро юркнул в пролом. Времени на раздумье не было, и контрразведчик решительно прыгнул со второго этажа. А так как опыта прыжков с парашютом он не имел, то, конечно же, отбил стопы.

Несколько шагов Ерёменко передвигался на полусогнутых ногах, матерясь про себя самыми страшными словами, со всей глубиной ответственности понимая, что в таком состоянии из него боец никудышный. Войдя в здание, он осторожно двинулся вперёд, стараясь не издать ни единого звука, держа пистолет перед собой двумя руками. Пол здесь был густо усеян горами щебня и битого кирпича. В какой-то момент контрразведчик даже поймал себя на том, что вот уже целых две минуты не дышит, затаив дыхание. И всё же при всей предосторожности, им предпринятой, один маленький камешек он нечаянно сдвинул грубой подошвой сапога, тот с шумом покатился, и следом за этим мгновенно раздался выстрел. В помещении он прозвучал сухо и отрывисто, как будто в тире.

Ерёменко физически ощутил, как пуля пролетела буквально в нескольких миллиметрах от виска, ударила сбоку в стену, и его левую щеку тотчас ожгло кирпичной крошкой. Ориентируясь на звук, он стремительно выстрелил в ответ и плотно прижался спиной к стене, шаря тревожным взглядом по сторонам, замер, настороженно вслушиваясь в наступившую тишину. Прошло довольно много времени, Ерёменко уже начал волноваться, что немецкий агент каким-нибудь образом сумел скрыться, как вдруг в зыбкой тишине различил едва слышимые звуки крадущихся шагов. Они удалялись.

— Лейтенант, — громко крикнул он, — или кто ты есть на самом деле, сдавайся! Это в твоих же интересах! Будешь с нами сотрудничать, тебе жизнь сохранят! Отсидишь своё в лагерях…

Он не видел, как злобная, презрительная ухмылка исказила лицо предателя, которому внушили за время учёбы в разведшколе, дислоцированной в городе Стренчи Латвийской ССР, переименованном при взятии фашистами в Штаккельн, что в случае провала их ждёт неминуемый расстрел, так как Советы предательства никогда не прощают. Диверсант вынул из планшета взрывное устройство тёрочного типа, имевшего замедление в несколько секунд. Оно было замаскировано под тюбик зубной пасты. Торопливо отвинтил колпачок и бросил в крошечное помещение, где прятался контрразведчик.

Увидев упавший неподалёку тюбик, Ерёменко в доли секунды сообразил, что это за предмет и что от него ждать: с такими «подарками» ему уже приходилось встречаться не один раз. Он мгновенно упал вперёд, прикрыл руками голову. Раздался оглушающий взрыв, сверху на контрразведчика посыпались поднятые взрывной волной камешки с пола.

Прикрываясь грохотом, диверсант, уже не таясь, бросился бежать. Он выскочил в глухой проулок, огляделся, пересёк его и снова нырнул в разбитое трёхэтажное здание. Хрустя по щебню, пробежал по длинному коридору первого этажа. Заметив пустой дверной проем, возле которого валялась слетевшая с петель искорёженная дощатая дверь, он повернул в ту сторону. Но на полдороге вдруг передумал и проворно юркнул в небольшой пролом в стене, выбрался наружу; отряхивая на ходу гимнастёрку и галифе, широким шагом быстро зашагал по улице.

Опираясь на руки, будто немощный старик, Ерёменко тяжело поднялся: в ушах стоял несмолкаемый звон, словно одновременно звонили десятки колоколов, как бывало в их селе в большой религиозный праздник. Он покачал головой, потёр виски, и хоть до конца не отпустило, это уже был не набат, а просто продолжали звенеть тонкими голосками игрушечные колокольчики. «Это ничего, — поморщившись, подумал Ерёменко, поспешно направляясь в соседнее помещение, где только что находился немецкий агент. — Пройдёт».

Выстрел за спиной заставил диверсанта оглянуться: к нему бежал, стреляя на ходу, контрразведчик, старясь попасть в ноги. Выхватив из кобуры пистолет, он тоже открыл ответную стрельбу. Началась отчаянная перестрелка, когда один убегает, а другой преследует.

Поразить противника на бегу, когда прицел то и дело сбивается, было не так-то легко. А тут ещё Ерёменко вдруг оступился, в горячке не заметив неглубокой ямки, неудачно подвернул ногу. Он упал, но когда поднялся, было видно, что дальнейшее преследование ему даётся с трудом. Тогда он опустился на колено, положил пистолет на локоть согнутой левой руки, тщательно прицелился. После второго или третьего выстрела диверсант как будто запнулся, но быстро выровнялся и побежал дальше.

— Уйдёт ведь, — с досадой простонал Ерёменко и в отчаянии несколько раз ударил себя по колену. — Чёрт, чёрт, чёрт!