Найти и обезвредить

Глава 12

«Додж», как и многие другие машины, стоял на перекрёстке, пропускал колонну танков Т-34. Вот уже несколько минут они тянулись бесконечной чередой, и казалось, что не будет им ни конца, ни края. Грозно рыча, тяжёлые танки двигались, по мнению Палыча, недостаточно быстро: гусеницами ковыряли старый, размякший на жаре асфальт, крошили попадавшие на пути кирпичи, давили камни, царапали выложенную кое-где брусчатку. Земля дрожала под их весом.

Всем этим потоком руководила совсем ещё юная девушка-регулировщица в звании ефрейтора. Несмотря на её милое личико с веснушками, густо усыпавшими переносицу, она с молчаливой стойкостью переносила тяжкие условия, связанные с её военной профессией. Чёрные кряжи отработанной солярки исторгались из выхлопных труб танков, окутывали девушку едким облаком дыма. Твёрдо сжав губы, стараясь как можно меньше вдыхать отравленный воздух, регулировщица уверенно держала флажки, часто мигала красными слезящимися от вони глазами.

— Проезжаем! — время от времени покрикивала она звонким голосом, стараясь перекричать шум танковых двигателей. — Не задерживаемся!

Огрубевшие от технического масла, с сухими наростами мозолей на ладонях, с распухшими суставами, руки Палыча от волнения елозили по рулю, не находя себе места. Он сильно переживал за то, что потом Зимарин будет снова его торопить и придётся увеличивать скорость до предела. Он, конечно, очень хорошо понимал, что это требуется для общего дела, но всё же для него это всегда было огромным испытанием.

Не выдержав напряжения, Палыч свернул под узкую арку, где без труда проезжали разве что дореволюционные кареты какого-нибудь барина, а в наши дни крестьянские подводы. Сумев с ювелирной точностью миновать опасную арку, Палыч уже без помех поехал знакомыми дворами, намереваясь в скором времени выбраться на другую улицу, где движение было не столь оживлённое.

Некогда зелёные уютные дворы с детскими песочницами, с дощатыми столами, за которыми любили проводить свободное время жители, с верёвками для сушки белья, тянувшимися в разных направлениях, словно электрические провода, теперь обезлюдели, имели вид мрачный и унылый. С этим Палыч за войну уже успел свыкнуться, наглядевшись на разбитые повсюду города. И всё же когда впереди показался дом, за которым начиналась нужная им улица, он с затаённым облегчением вздохнул.

От прежнего четырёхэтажного дома остался только первый этаж с перекрытьем из бетонных плит, непонятно каким чудом удерживающихся на разрушенных кирпичных стенах. Редкий раз, когда Палычу доводилось, сокращая путь, проезжать в этом месте, он несказанно удивлялся, что стены ещё не обвалилась. За углом этого дома, сразу после следующей тесной арки, и шла дорога.

Ерёменко вынул из кармана галифе слегка помятую пачку с бледной надписью: «25 лет РККА», закурил. Откинув голову назад, блаженно щуря глаза, он с наслаждением пускал дым в пронзительно-синее небо, держа папиросу в зубах, когда вдруг раздался взрыв. Выронив папиросу, Ерёменко инстинктивно присел в кузове, оглядываясь по сторонам. Из пролома в стене дома валил, клубясь, серый дым, поднимался к небу, бросая колеблющиеся тени на землю, заволакивал белесой завесой солнце. Стена в другом месте с треском лопнула, широкая трещина извилистой молнией протянулась до фундамента, вниз посыпалась штукатурка. Ерёменко выхватил из кобуры пистолет.

Вильнув в сторону, Палыч прибавил газ, чтобы проскочить опасное место, но Ерёменко из кузова неожиданно закричал:

— Стой! Стой, говорю!

Не дожидаясь, когда взволнованный Палыч перейдёт к действию, он на ходу спрыгнул с кузова, пригибаясь, побежал к дому. Перед проломом, откуда продолжал вырываться дым, Ерёменко локтем заслонил своё лицо и нырнул внутрь. На секунду ему показалось, что какой-то человек в этом смоге проскочил мимо него: он как будто даже заметил короткий блеск от линз очков.

— Кто тут? — крикнул контрразведчик, настороженно оглядываясь вокруг, вытянув руку с пистолетом.

Услышав, как под чьими-то быстро удалявшимися шагами хрустит щебень, Ерёменко осторожно двинулся на звук, как вдруг откуда-то из глубины помещения раздался приглушённый стон. В нём было столько боли и отчаяния, что он тут же круто развернулся и пошёл в ту сторону, на всякий случай держа служебный ТТ перед собой.

«На мину, что ль, кто налетел? Но откуда тут солдатам взяться? — никак он не мог взять в толк. — Может, несмышлёные пацаны, которым до всего дело есть? Или кто-нибудь из гражданских? А может, кто-то по нужде забежал, да и наступил на мину? Сейчас этих мин везде, как у дурака махорки».

Дым постепенно рассеивался, и Ерёменко увидел красноармейца. Неестественно выгнувшись в позвоночнике, он лежал на куче щебня с запрокинутой головой. Из перекошенного в страдании рта сочилась кровь. Медленно выползавшая из уголка рта алая дорожка тянулась по верхней губе, огибала основание носа и скапливалась в правой глазнице. Одной рукой парень прижимал к груди автомат ППШ с расщепленным осколком прикладом, другой зажимал рану в боку. Его ладонь была испачкана в крови. Красноармеец по пояс был засыпан грудой обвалившихся кирпичей. Это причиняло ему невыносимую боль, отчего он всё время громко стонал, выдувая изо рта кровавые пузыри.

Буквально в двух шагах с вытянутыми ногами на боку лежал молодой офицер в звании лейтенанта. У него от сильного взрыва был распорот живот, из-под обсыпанного цементной крошкой туловища выползали сизые окровавленные кишки. Офицер был мёртв. Его левый глаз, смотревший перед собой куда-то в пустоту, уже успел поблёкнуть, затянуться мертвенной белёсой плёнкой. Но даже сейчас его юное лицо с тщательно подбритыми усиками сохраняло прежнюю красоту.

По левую руку от офицера бесформенным кулем валялся второй красноармеец. Его взрывом отбросило назад, изуродовав лицо до неузнаваемости. Он тоже был мёртв.

Мельком окинув трупы, которым помощь уже не требовалась, Ерёменко быстро раскидал кирпичи, освободил ноги тяжело раненного, но живого автоматчика. Правое бедро у него было сломано, торчала жёлтая кость, с необыкновенной лёгкостью проткнувшая плотные галифе. Став на одно колено, Ерёменко осторожно приподнял его голову.

Глядя на старшего лейтенанта уцелевшим глазом, в котором читались скорбь и мучение, красноармеец что-то невнятно произнёс. Ерёменко это догадался по шевелению его окровавленных губ. Тогда он низко наклонился к самому его лицу, едва ли не касаясь ухом его губ.