Найти и обезвредить

— Подкрепились, покурили, пора и честь знать. Заводи, Палыч, свою таратайку, поедем в город.

Прибыв в Обоянь, они первым делом направились в городской отдел милиции. Палыч остановился у подъезда двухэтажного здания, толстые кирпичные стены которого знатно пострадали от непрерывных бомбёжек: штукатурка во многих местах отвалилась, бесформенными кучами лежала под окнами, валялся битый кирпич, вывернутый осколками снарядов из обшарпанных стен. На вид здание было очень похоже на пчелиные соты, с выковырнутыми ячейками. У дверей дежурил молоденький милиционер с автоматом ППШ. Мимо него то и дело торопливо проходили сотрудники внутренних органов. Лица у всех были озабоченные, и скучающий милиционер с тоской вздыхал, провожая очередного коллегу скорбным взглядом.

— Семакин идёт со мной, — распорядился, выходя из машины, Зимарин. — А ты, Ерёменко, поезжай с Палычем в комендатуру, возьми у них списки… Алёхин должен был их к сегодняшнему утру подготовить. Потом сразу сюда… Не задерживаю.

Не изменяя своим привычкам, Палыч поехал ни шатко ни валко, рассчитывая на то, что они успеют обернуться, пока Зимарин с Семакиным будут решать свои дела у начальника горотдела милиции. В душе он досадовал на капитана, что тот всю дорогу заставлял его ехать быстрее, а «не тянуть козу за хвост». На самом деле он, конечно, высказался намного грубее. Как будто Палыч для себя старался, а не для того, чтобы сберечь машину, которая им исправно служит вот уже два года. Ерёменко откинулся на скамейке, широко разбросал руки по металлическому ограждению борта, с удовольствием вытянул ноги, затёкшие за дальнюю дорогу…

В коридорах отдела было многолюдно и шумно. Зимарин с Семакиным, войдя в кабинет, застали Ледовских… спящим. Было видно, что он работал всю ночь, а потом сон незаметно сморил. Он, как сидел за столом, что-то писал, так и уронил потяжелевшую голову на серый лист бумаги. Голова у него была вывернута набок, из-под сплющенной щеки торчал кончик ручки. Находиться в таком положении было очень неудобно, но, очевидно, подполковник так переусердствовал в работе за последние сутки, что для него это не стало помехой. Также было заметно, что сотрудники беспокоились о своём начальнике и без особой необходимости старались не тревожить, давая ему лишний час поспать. Ледовских храпел, дрожа губами перекошенного рта, и этот храп безмерно уставшего человека был страшен, как будто где-то неподалёку заводили трактор.

Зимарин негромко кашлянул, и подполковник сразу перестал храпеть, потом с трудом разлепил веки, приподнял голову. Некоторое время он осоловевшими глазами смотрел на вошедших офицеров, очевидно, старясь сообразить, кто они. Затем потряс головой, провёл по заспанному и хмурому лицу растопыренной пятернёй, разгоняя одолевший его крепкий сон.

— Зимарин, ты, что ль? — хрипло спросил Ледовских, всё ещё находясь в пограничном состоянии между сном и реальностью. — Ну, здорово тогда. Чай пить будете?

— Не до чая сейчас.

— Понял, — кивнул подполковник. Он был коренастый и крепкий, с обкуренными жёлтыми пальцами. Те, кто знал его раньше, говорили, что до войны он не курил. — Что за дела?

— Лист чистый имеется?

Ледовских выдвинул ящик, достал оттуда серый лист бумаги и протянул капитану.

Всё это он проделал, не проронив больше ни слова, с любопытством наблюдая за дальнейшими действиями Зимарина. Тот положил лист на край крышки, вынул из хранившихся в гильзе от зенитки несколько цветных карандашей, карандаш с чёрным грифелем, положил на лист сверху, затем подвинул стул ближе к столу и оглянулся на стоявшего у дверей лейтенанта.

— Ну что ж, Семакин, приступай. А мы пока с подполковником за жизнь поговорим.

Потирая кончиками пальцев припухлую отлежавшую щёку с оставшейся на ней розовой полосой от ручки, Ледовских односложно отвечал на вопросы знакомого капитана из СМЕРШ: «Нет у меня людей со сломанными носами. Был ефрейтор Конюхов, да и тот погиб месяц назад в перестрелке с дезертирами. И со шрамами на лице нет. Имеется шрам у младшего лейтенанта Золоткина, но не у глаза, как ты говоришь, а возле рта… Губы у него пуля разворотила… и ещё без зубов остался. А после того как зашили, выглядит он теперь криворотым. Жалко парня, молодой, а красоту потерял… Девки его теперь сроду не полюбят. А там кто его знает. После войны нашего брата мало останется, может, и найдёт себе счастье. Дай-то бог… Хоть и не верю я во всю эту чепуху».

Во время разговора он искоса поглядывал на лист, с изумлением отмечал, как под умелой рукой лейтенанта на нём вырисовывалось мужское лицо в милицейской фуражке. И когда Семакин, закончив портрет, передал ему в руки чёрно-белый рисунок, Ледовских сразу же отмёл все подозрения, не признав в этом человеке своего сотрудника, хоть долго и с неослабевающим интересом рассматривал картинку, шумно восторгаясь мастерством лейтенанта.

— Не-а, впервые вижу его, — отрицательно покачал головой подполковник. — Так что Зимарин, ищи этого обманного милиционера в другом месте… — Он немного помолчал и с видимым сочувствием добавил: — Если он к этому времени не превратится ещё в кого-нибудь. Например, в артиллериста… или лётчика. Тебе ли не знать, на что нынче способны немецкие шпионы.

— Это точно, — не стал отрицать капитан, разочарованно вздохнул и забрал у него портрет, спрятал в свой планшет. Бездумно поглаживая ладонью потрескавшуюся, вытертую до светло-коричневого состояния кожу, произнёс со вздохом: — Ну что ж, Ледовских, угощай своим чаем… Время пока терпит… а там и наши вернутся…