Страница 31 из 42
Глава 29
Волков
Когда её губы коснулись моих губ, я перестал существовать во времени. Не было ни тюремных лет, ни бетонных стен, ни белых больничных потолков, в которые я всматривался столько ночей подряд, пытаясь не сойти с ума от боли и одиночества. Был только этот миг, невозможный, ускользающий, будто украденный у самой судьбы. Я чувствовал её дыхание на своей коже, слышал, как срывается её вздох, и внутри меня будто прорвало плотину, которую я выстраивал годами.
Я обнимал её так, словно боялся, что она снова исчезнет, стоит мне ослабить хватку. Её пальцы легли на мои шрамы, те самые, что остались после покушения, и не отдёрнулись, не дрогнули от отвращения. Она провела по ним медленно, и в этот момент я забыл, как дышать. Забыл собственное имя. Забыл всё, кроме одного, что она здесь, рядом, в моих объятиях, настоящая, тёплая, живая.
Её губы были солоноватыми, то ли от слёз, то ли от того, что она сама не понимала, куда её несёт эта близость. А я понимал, я знал это чувство годами, хранил его глубоко под рёбрами, как незалеченную рану, и вот теперь оно вырвалось наружу, обжигающее, ненасытное, отчаянное.
Мне хотелось шептать ей на ухо, зарывшись лицом в её волосы: «Я люблю тебя. Всегда любил. С той самой секунды, когда Сергей, беспечно улыбаясь, сказал: 'Знакомься, это моя девушка, Наташа».
Я помнил тот день так отчётливо, будто он случился вчера. Она стояла и смотрела на меня, проронив лишь одну фразу: «Очень приятно», а потом улыбнулась своей невероятной искренней улыбкой. И я, глядя на неё, понял, я пропал, пропал раз и навсегда. Но я молчал… Молчал, потому что она была девушкой моего лучшего друга. Потом… его женой. Я загонял это чувство так глубоко, что временами сам почти верил, будто его не существует. Улыбался на её свадьбе. Смотрел, как она клянётся в верности человеку, которого я, как оказалось, никогда толком не знал.
А потом я узнал правду: про его измены; про грязные схемы в бизнесе; про игры которые он вёл за спиной той которая его любила, которая ему верила и поддерживала всегда и во всём. И тогда, впервые за все эти годы, я не смог промолчать.
Я пришёл к нему и сказал прямо, глядя в глаза:
' — Я люблю Наташу, всегда любил. И я не позволю тебе её предавать. Признайся ей сам, хоть раз в жизни будь мужчиной. Или я расскажу ей всю правду. Твоя жена не заслуживает такого отношения'.
Я хотел быть честным, я дал ему шанс. А он вместо признания избавился от меня: холодно, расчётливо, без тени сомнения.
Я даже представить не мог, что он уже давно подготовил для меня яму, в которую потом с лёгкостью столкнул меня. Он повесил на меня все свои махинации, оболгал меня перед следствием.
Но чтобы ни у меня, ни у Наташи не было шанса узнать правду, Сергей оболгал её передо мной. Он впрыснул яд лжи так глубоко, что я, лёжа потом на жёсткой шконке СИЗО, впервые в жизни ненавидел женщину, которую любил больше собственной свободы…
Тюрьма научила меня молчать. Больница после покушения научила меня терпеть боль без единого стона, без единого дрогнувшего мускула на лице. Тогда, среди капельниц и белых стен, я поклялся себе отомстить всем, кто украл мою жизнь, мою свободу. Отомстить за годы, вычеркнутые из жизни, заменив за жалкое существование. Отомстить за ложь, в которую я поверил из собственной боли. Отомстить за смерть матери, которая не пережила всего этого. Отомстить за болезнь отца, которая подкосила его после всего пережитого.
И вот теперь, спустя годы, я снова держал её в объятиях, не ту счастливую невесту из прошлого, а женщину, такую же исковерканную предательством, как и я сам. Всё, что я выстраивал внутри себя: броню, ненависть, холодную решимость мстить, дало трещину в тот самый миг, когда она прижалась к моей груди.
И тогда я понял, я всё ещё люблю её. Так же сильно, как в тот самый первый день.
Именно поэтому, когда она отстранилась и произнесла эти жестокие слова
«это была ошибка»
, внутри меня разом лопнули все нити, державшие меня последние годы. Но я не подал виду, не сжал кулаки, не сказал ни слова упрёка. Я просто лежал неподвижно, смотрел на неё спокойным, ничего не выражающим взглядом, тем самым, который отточил в камере, где любое проявление слабости стоило очень дорого.
А внутри меня в этот момент разрывалось всё, что ещё оставалось живым.
Хотелось закричать: «Ты не понимаешь ничего! Я ждал тебя годами: за решёткой, на больничной койке, в те бесконечные ночи, когда единственным, что держало меня на этом свете, была память о твоём смехе. Я любил тебя ещё до того, как ты вообще узнала о моём существовании, и буду любить, даже если ты снова уйдёшь от меня».
Но я молчал. Смотрел, как она торопливо хватает одежду, избегая моего взгляда, как убегает из моей спальни, точно спасаясь от пожара, который сама же и разожгла своим прикосновением.
Когда дверь за ней закрылась, я упал на подушку и впервые за много лет позволил себе почувствовать боль в полную силу, не ту, тюремную, привычную, а совсем другую, ту, что жила во мне с самого первого взгляда на неё и не отпускала ни на день.
«Я подожду, — подумал я, глядя в темноту потолка, и в этой темноте на миг почудилось её лицо. — Я ждал годы, подожду ещё немного. Но я не отпущу тебя снова, Наташа. Больше никогда не отпущу»…