Страница 35 из 77
Глава 18 Настоящий голос
Глава 18 Настоящий голос
— Вы сердитесь? — спрашивает Илан за завтраком, когда у него скатывается с ложки варенье. Вчера он отпустил мою руку только у двери детской, а сегодня опять сидит на расстоянии целого стула. Я говорю, что нет, и протягиваю ему салфетку, не касаясь его пальцев. Он берёт её после паузы и вытирает стол так усердно, что крошки летят на пол. Мира смотрит в тарелку. Риан не собирается объяснять сыну, что я ответила «правильно»: он слышал сам.
Через пять минут Илан повторяет вопрос, потому что опрокинул пустую чашку. «Тоже нет», — отвечаю я и помогаю поставить её на блюдце, когда он сам сдвигает чашку ко мне. Его взгляд задерживается у моего рта. Он проверяет не одно слово, а то, не сменится ли ответ, если он задаст вопрос снова. У меня в голове вертится желание пообещать, что больше никогда не рассержусь. Не обещаю невозможного. Говорю, что могу сердиться из-за беспорядка, но не стану пугать его и хватать, и что сейчас из-за чашки не сержусь. Мальчик обдумывает это, словно слишком длинное правило игры.
После еды Эдна ведёт детей в светлую комнату с видом на сад. У Илана на рисунке лошадь держит ухо крепче, чем вчера, но след клея остался. Он приносит бумагу мне и спрашивает, можно ли пририсовать ей второе, ещё большее ухо, чтобы первое не казалось оторванным. Я выбираю карандаш, он отодвигает свой стул ближе. Неожиданно спрашивает, собираюсь ли я когда-нибудь сделать ему больно. Риан, проходивший мимо открытой двери, останавливается. Я не умею гарантировать чужую жизнь целиком; могу сказать о собственном решении. Говорю, что не буду хватать его и причинять вред, а если он попросит отойти — отойду. Илан переспрашивает одно слово, заставляя меня произнести «не причиню тебе вреда». Он слышит именно его. Потом дорисовывает лошади гриву поверх порванной бумаги.
Мира сидит у окна с книгой. На одной странице она задержалась так долго, что Илан успел сломать карандаш и заточить новый. Она поднимает голову, когда я двигаюсь за другой коробкой красок, и, хотя медальона на ней нет, невольно прикрывает шею. Я спрашиваю разрешения пройти за её стулом. Она кивает и только потом замечает, что обеими руками держит ворот. Я оставляю краски на ближней полке вместо того, чтобы требовать у неё убрать руки. Слова дошли без искажения; телу для этого мало одного утра.
Мы с Иланом спорим о том, бывает ли у лошади такая длинная грива. Он настаивает, что это драконья лошадь и ей дозволено больше обычного; Мира, не отрываясь от книги, поправляет, что драконьих лошадей никто из них не видел. Мальчик объявляет, что именно поэтому может нарисовать её какой угодно. Я смеюсь вместе с ним, но, когда поворачиваюсь к Мире, вижу, как она пытается улыбнуться и снова смотрит в книгу. Утром вчерашнего дня она дважды надевала медальон ради нас. Сегодня ей не нужно доказывать ничего, кроме права молчать.
После обеда Эдна предлагает прогулку. Риан ушёл разговаривать с лекарем о мастере, но детям обещал вернуться до сумерек. Илан забегает вперёд по коридору, забыв про ступень, на которой недавно поскользнулся. Я подаю голос, чтобы он держался перил, и сама останавливаюсь на площадке. Он действительно берётся за перила; потом поворачивается и спрашивает, сердита ли я из-за того, что он бегал. Я отвечаю: испугалась за него, но не сержусь. Он повторяет «испугалась», пробует слово на слух и спускается медленнее. Эдна, идущая за Мирой, замечает, что впервые он не попытался выяснить настроение по её лицу, прежде чем спросить меня.
В саду у дорожки лежат мокрые листья. Мира просит взять ленту, чтобы подвязать волосы, и Эдна приносит её из комнаты. Девочка завязывает волосы сама, слишком туго; я вспоминаю, как прежняя Элара когда-то расчёсывала её без боли, и не предлагаю помочь. Вместо этого спрашиваю, какая книга лежала у неё на подоконнике. Мира рассказывает о путешественнице, которая не умела разговаривать с птицами и всё равно пыталась понять их по привычкам. Я интересуюсь, закончила ли та рассказ; девочка говорит, что ещё не дочитала и не хочет подсказок. Этот крошечный отказ не нужно заслуживать и объяснять. Я обещаю не подсказывать, хотя сама книги не знаю.
Илан убегает к низкой ограде, где застрял его деревянный обруч. Я собираюсь помочь, но Мира уже делает шаг за братом. Он успевает достать обруч палкой и бежит обратно с победным видом. Пока Эдна проверяет, не испачкал ли он рукава, Мира оказывается рядом. Она смотрит, как я держу книгу, которую она оставила на скамье, и несколько секунд не решается забрать её из моей руки. Я кладу том на сухой край доски. Она касается моей ладони поверх обложки, так легко, что могла бы сказать, будто просто взяла книгу. Я не оборачиваю пальцы вокруг её руки. Через несколько секунд она отходит к Эдне, спрятав книгу под мышкой.
Вечером Риан заходит в маленькую гостиную, когда я вытираю с рукава пятно красной краски. Он обещал детям вернуться до сумерек и успел: Илан встретил его у двери с лошадью. Теперь мальчик спорит с ним о том, может ли животное летать, и этот шум слышен даже через коридор. Риан закрывает дверь не до конца, чтобы если дети его позовут, он услышал. Я спрашиваю о мастере; он договорился о встрече, но предлагает сначала поговорить о том, что произошло сегодня. Я принимаю предложение и убираю окрашенную тряпку с края кресла.
Он видел, как Мира при его шаге в саду убрала руку от моего рукава. Полагает, что при нём она боится показать перемену. Я возражаю: вчера девочка держала мою ладонь при всех, а сегодня прикоснулась лишь на миг, когда захотела сама. Её страх не подчиняется часам и чужому взгляду. Риан признаёт, что поспешил угадать за дочь. Он долго не садится; его раздражает не моё возражение, а собственная привычка снова искать простой ответ. Я ставлю перед ним чашку чая, которую он обычно оставляет остывать. Теперь знаю эту привычку, хотя недавно не знала, где в доме кухня.
— Я верил детям, — говорит он, пока чай остывает. — И за это не собираюсь просить прощения.
Я отвечаю, что не прошу. Тогда он напоминает о запертой двери и Мириной цепочке: с украшениями или без, её хватали по-настоящему. Я отодвигаю чашку, прежде чем рукав заденет её, и признаю это без оговорки. Мне неприятно, что Риану приходится напоминать, но ещё неприятнее было бы услышать от него, будто снятая цепочка возвращает детям те месяцы. Он наконец садится и спрашивает, какую проверку должен был устроить раньше. Я говорю: дать лекарю осмотреть сами медальоны. Он признаёт, что боялся отнять у детей последнюю мамину вещь, и всё же дети жили с этой вещью на шее, когда им было больно.