Страница 15 из 77
Глава 8 Одно предложение два раза
Глава 8 Одно предложение два раза
Я возвращаю рисунок под книгу и иду к детской с чистыми листами, но останавливаюсь прежде, чем постучать. Мира не звала меня сегодня. Я прошу Эдну передать ей один вопрос письменно: согласится ли она на короткий разговор с открытой дверью, если Риан и няня будут знать, где мы сидим. Ответ приходит после завтрака. «Поговорим в маленькой гостиной. Селеста будет рядом с Иланом». Девочка сама решила, кого оставить с братом, а кого не приглашать к разговору.
Маленькая гостиная выходит в сад. Окно открыто, снаружи садовник сгребает с дорожки вчерашние листья. На столе лежат бумага и два карандаша; Эдна оставила их там и уселась у двери. Я выбираю кресло дальше от Миры. Девочка кладёт перед собой медальон поверх воротника, чтобы цепочка не мешала наклониться к листу. Бинт на её ладони уже снят; тонкая царапина почти затянулась.
— Вы вчера сказали, что хотите узнать, что я слышу, — начинает Мира. Ей явно тяжело допустить, что от разговора опять не останется доказательств. — Запишите сначала своё предложение. Я прочту. Потом скажите то же самое. Не меняйте ни слова.
Я соглашаюсь и пишу: «Если ты попросишь, я уйду». Она внимательно читает, подвигает лист ко мне и просит произнести. За дверью слышно, как Эдна переставляет стул, стараясь не отвлекать нас. Я говорю точно так, как написала. Мира берёт второй карандаш, быстро выводит фразу, но накрывает лист ладонью. Ей нужно ещё раз убедиться, что я не изменю слова, пока она показывает доказательство.
— Прочтите сами, — наконец говорит она. На листе выведено: «Попробуй меня выгнать — пожалеешь». Я смотрю то на одну фразу, то на другую. Разница больше, чем могла бы сделать испуганная память. В написанном я предлагаю ей власть над дверью. В услышанном грожу наказать за попытку ею воспользоваться.
— Давай повторим, — прошу я. Она отодвигает оба листа и смотрит на меня с подозрением: за последние месяцы её уже много раз заставляли повторять неприятные слова. Я добавляю: — Если не хочешь, остановимся. Мне нужно проверить, могу ли я сохранить эти два листа для Риана.
Мира соглашается при условии, что новый лист возьмёт Эдна. Няня подходит, сама пишет предложенную мной фразу, показывает девочке и остаётся с бумагой у окна. Я произношу её вслух. Мира снова пишет угрозу почти теми же словами. Теперь она двигает лист ко мне раньше, чем я успеваю попросить. По её лицу видно не торжество, а испуг от собственной правоты: если я действительно произнесла то, что написано на первом листе, ей придётся пересмотреть каждый наш разговор.
Я пробую обычную фразу про обед. «Обед на столе», — пишет Эдна, и я читаю вслух. Мира кивает: услышала то же самое. Эдна принесла вчера корзину яблок, поэтому я выбираю ещё одно бытовое сообщение о ней; результат снова совпадает. После этого Мира уже сама предлагает слова, которых раньше боялась. Ей нужна не одна удача, а ясная граница между тем, что можно услышать, и тем, что превращается в угрозу.
«Я не сержусь». Я произношу, и она записывает: «Можешь пока думать, что я спокойна». Мира морщится, потому что смысл зловещий, даже если нет прямой угрозы. «Не бойся» становится «Ещё рано бояться». На словах «Я тебя не обижу» девочка долго не берётся за карандаш. Эдна спрашивает, не пора ли закончить. Я тоже готова остановиться: после вчерашнего разговора она уже отважилась на большее, чем должна была ради моего любопытства.
— Я хочу дописать, — возражает Мира няне. Ей нужно удержать карандаш другой рукой: раненая ладонь устала. Я не подхожу помочь. Она выводит коротко, с нажимом: «Всё равно не спасёшься». Потом перечитывает обе строки и отстраняет лист, как неприятный запах.
— Мы можем убрать его, — говорю я и тут же замечаю, как девочка вздрагивает. Только что её попросили сохранить свидетельство, а теперь мой утешающий голос опять прозвучал иначе. Я беру собственный лист, пишу на нём: «Уберём листы только если ты решишь. Риан увидит их с твоего согласия». Мира читает дважды. Потом кладёт написанное к остальным; это её способ ответить, что пока уничтожать ничего нельзя.
За дверью Илан смеётся голосу Селесты. Она, должно быть, рассказывает ему историю, пока мы здесь выясняем, что происходило с Мирой все эти месяцы. Я понимаю, почему девочка не пригласила брата: он ещё слишком мал, чтобы спокойно отделить написанную фразу от сказанной и пережить итог. Мира спрашивает Эдну, слышала ли та угрозы. Няня признаётся, что во всех опытах слышала ровно то, что было написано, как и прежде. Она прижимает ладонь к спинке стула; никогда не думала, что её собственный слух однажды станет частью того, из-за чего ребёнку не верили.
— А папа тоже слышит так, как вы? — Мира обращается к няне, но смотрит на меня. Я не могу обещать за Риана, что он поверит сразу. Он уже знает, как я услышала вчерашний разговор. Если Мира решит продолжить проверку с ним, он должен быть здесь не потому, что она просит его выбрать сторону.
— В комнате со стеклом он слышал мои слова, — напоминаю я. — Думаю, сейчас услышал бы то же. Скажу ему обо всех листах, когда ты будешь готова. Или ты сама покажешь. Не буду заставлять тебя решать сегодня.
Она раскладывает листы двумя ровными стопками: то, что было написано прежде, и то, что услышала после. Затем внезапно просит Эдну выйти в сад за открытым окном, но не уходить дальше дорожки. Няня колеблется. Я предлагаю оставить дверь открытой и сесть в коридоре; она соглашается. Теперь мы с Мирой можем говорить, не заставляя её делить своё сомнение с другим взрослым. Садовник поднимает грабли и проходит мимо окна; она ждёт, пока он удалится.
— Вы раньше приносили мне книги, — говорит Мира. — Я могла выбрать, какую читать. Помните ту, где лошадь съела праздничный венок? — Она ждёт, и мне приходится покачать головой. У неё на секунду становится такое лицо, будто я отняла ещё и эту память. — После свадьбы вы тоже сказали, что придёте, только если я позову. А потом начали приходить ночью. Я думала, вы злитесь, что я перестала звать.
Она проводит карандашом вдоль края первой страницы. Мне хочется сказать ей, что на ночные визиты меня не было в этом доме, но девочка сейчас говорит о женщине, которая всё-таки входила в детскую. Я ставлю чашку дальше от листов и спрашиваю, что случилось, когда Мира рассказала отцу про Илана. От прямого вопроса она мнёт рукав над зажившим порезом.
— Вы сказали, что это мы вас мучаем. — Она смотрит на Эднин пустой стул у двери. — И папа тогда спросил, зачем вы так говорите. Значит, это он тоже слышал?