Страница 8 из 71
Свекровь. Точно она. Она всегда давила на тему «семейных ценностей» и «крови». Значит, Елена Романовна таки продавила его. Вонзила свои коготки в мозг сына и провернула пару винтиков. Сказала, что это будет красиво смотреться в колонке светской хроники.
Идиллия. И полнейший бред.
— Это выглядит как дешёвый гарем в декорациях Москва-Сити, — отрезаю я и встаю.
Стул отъезжает с противным скрипом по мрамору. Лика вздрагивает, чашка на столе подпрыгивает, а Диме хоть бы хны. Сидит как скала, совершенно ни на что не реагируя.
— Спасибо, я наелась, — бросаю я. — До тошноты.
Направляюсь к выходу. Кажется, ещё немного, и из ушей реально повалит настоящий дым. Даже плакать не хочется, страдать и убиваться. Я чувствую только чистую, обжигающую ярость, которая разливается по венам вместо крови.
Я так зла сейчас, что готова разнести всё кругом в пух и прах. Взять эту чёртову вазу в холле, которую Елена Романовна привезла из Амстердама, и швырнуть в зеркало. Посмотреть, как осколки полетят во все стороны.
Я больше не буду терпеть весь этот фарс!
Кто бы мог подумать, что от любви до ненависти — один шаг. Одно предательство. Одна сцена в зимнем саду, и этот долбанный завтрак, где он ведёт себя как ни в чём не бывало.
Сейчас я хочу только одного: придушить его своими собственными руками, глядя в эти чёртовы чёрные глаза, по которым сходила столько времени с ума.
Дима догоняет меня в холле, у огромного, во весь рост зеркала. Он хватает меня за локоть и разворачивает, прижав к стене. Сильный, горячий… и от него пахнет парфюмом со специями, который я сама ему выбрала на годовщину.
У меня сердце подпрыгивает в груди, и на мгновение перехватывает дыхание.
Он возвышается надо мной тяжёлой глыбой. Неприступный, широкоплечий чёрт, который даже сейчас, после всего, что он сделал, до умопомрачения красив своей суровой, брутальной красотой.
Не раскисай, Яна. Не смей. Он мерзавец.
— Слушай меня внимательно, Яна, — цедит он отрывисто, опасно сужая глаза. — Мне плевать, что ты там себе напридумывала. Ты будешь идеальной женой. Ты будешь улыбаться Лике, кивать китайцам, и ты будешь изображать счастье так, чтобы у Станиславского случился экстаз.
Сволочь. Догнал, чтобы прогнуть меня. А я на секунду… на одну дурацкую секунду решила, что он осознал, что перегнул. Наивная я дурочка. На что рассчитывала после вчерашнего? Ясно же, что ему плевать на меня.
— А если нет? — спрашиваю я, не отводя от него взгляда. — Что ты сделаешь, Дима? Снова пригрозишь отцом?
Зрачки у него сужаются. Челюсть сжимается. Он наклоняется ещё ближе. Теперь между нашими лицами всего несколько сантиметров. Я чувствую его дыхание на своей коже.
— Нет, Яна, — рычит он. — На этот раз я просто перекрою счета твоей матери в швейцарской клинике. Один звонок — и её курс реабилитации закончится сегодня в полдень. Хочешь рискнуть её комфортом?
Я чувствую, как всё внутри мгновенно покрывается корочкой льда. Дима снова давит на неприкрытые раны и наслаждается тем, что может меня прижучить. Моя мать после аварии только начала ходить, и эта клиника — её лучший шанс на скорейшее восстановление.
Смотрю на него и не узнаю. Это не тот мужчина, с которым я пила кофе по утрам. Не тот, кто положил ледяную ладонь мне на лоб, когда у меня был жар. Не тот, кто сухо, скупо шутил в машине по пути на очередные глупые приёмы.
— Ты чудовище, Дима, — шепчу я.
— Я бизнесмен. И я не люблю, когда мои активы пытаются обесцениться раньше срока.