Страница 30 из 72
Глава 23
Ты меня не любишь
Марат
Выхожу из комнаты злой как чёрт. И дверью бабахаю так, что косяк трещит. Слова Полины про то, что ненавидит меня… задели. Да, почти это слово — задели. Вернее, будто крюками прошлись по коже в районе груди, разрывая её на кровавые ленты. И я не врубаюсь, с чего это так меня выбесило. Не похер ли, кто меня ненавидел или хотел убить? Столько раз слышал это в свой адрес, и всегда было плевать. Так плевать, что даже на хер посылать за это было лень.
А тут сидит девка, которую знаю неделю, и говорит: «Я тебя ненавижу, Зверь». И вместо того, чтобы поржать над этим «светлым чувством», я наваливаюсь на неё, довожу до оргазма, а потом заставляю сжимать сиськи вокруг моего члена и кончаю ей в рот. И всё это на тонкой грани между бешенством и страхом сделать ей больно, потому что у неё раны и швы…
Хотел наказать Полю, а вместо этого чувствую себя полным уебищем. Причём всесторонним. Я-то уверен был, что мы с Полей нормально будем жить — всякие там семейные пикники по выходным, отпуск только вдвоём, дети… Дети, блядь! А она меня ненавидит и, вообще, может быть шлюшкой засланной.
Иду в кабинет. Наливаю коньяк и пью один бокал, второй. Не помогает. Перед глазами её перепуганное, растерянное лицо и то, как она выгибалась под моими руками. Как кончала, как глотала сперму и смотрела на меня как на… Как на паскуду последнюю. И от этого мне ещё херовее.
Хотя надо бы на её взгляды насрать. Отыметь во все дырки, а потом отдать Петеньке, нашему мастеру «душевных разговоров», чтобы выжал из неё информацию: кто, зачем, какое задание ей дали. Но вместо этого я наливаюсь коньяком и грызу себя, как удод малолетний, у которого атавизм под названием «совесть» ещё не отпал за ненадобностью.
В дверь стучат.
— Да! — ору, чтобы хоть немного выплеснуть жрущую меня чёрную злобу. Миша заходит, садится в кресло напротив, смотрит с интересом айсберга на пингвина.
— О, гляжу, ты весело провёл последний час. Ну что, поговорил с супругой молодой?
— Поговорил, — отставляю бокал. — Оказывается, она меня ненавидит много лет. И убить хотела, да. Так что ты, может, был прав насчёт Троянского коня.
— По поводу чего ненависть? Чем ты заслужил это высокое отношение к себе?
— Не спросил, — хмурюсь.
— Что так?
Молчу. Миша некоторое время ждёт ответа. Не дождавшись, хмыкает: — И ты после этого признания не выкинул её из дома? Не прибил, не отдал Петеньке для разговора с пристрастием? Не похоже на тебя, Зверь.
— Иди нахуй, а? — раздражаюсь. — Выкинуть её на улицу? Она моя жена, Миш. Дед Полину видел на свадьбе, и она ему понравилась. Он уже правнуков от нас ждёт. Вернее, надеется дождаться.
— Что, совсем у него дела неважнецкие? — осторожно спрашивает друг.
— Пока без рецидивов, но сам знаешь — чуток негативных эмоций — и всё может вернуться. Так что Поля — моя жена. И пока этот статус останется без изменений.
— Это да, рецидив от любой хрени может случиться, — соглашается Миша задумчиво. Смотрит на меня своими ледяными глазами и вдруг выдаёт: — А может, я и ошибся.
— В чём?
— В ней, в Полине. Если бы она была засланной от Мустафы или кого ещё, она бы не прокололась так легко. Не бросила бы про ненависть тебе в лицо. Наоборот, растекалась бы перед и под тобой в любви и восхищении.
Миша замолкает, встаёт, подходит к окну. Стоит, смотрит в темноту, а я жду.
— Слушай, — поворачивается он ко мне. — Я тут подумал… Родители её погибли. Это было семь лет назад, и тут есть один момент… Твой троюродный братец… Это же он тогда активничал, и родители Полины попали под раздачу с его помощью?
— И что? — спрашиваю, а у самого в голове уже начинает складываться кое-какая картинка…
— А то, что братца твоего зовут точно так же, как тебя — Марат Гараев. Звали… У вас только отчества разные… Не думал, что Полина перепутала тебя с ним?
Я смотрю на Мишу и спрашиваю чисто, чтобы убедиться, что я прав в своих только что родившихся догадках: — Ты хочешь сказать, она всё это время думала, что её родителей убили по моему приказу?
— Почему нет? — пожимает плечами Миша. — Брательник твой — Марат Гараев. Ты — Марат Гараев. Оба из криминала, коим мы дружно в то время промышляли.
— Я таким, как Мара, никогда не промышлял, — кривлюсь, вспоминая отморозка-кузена. Пять лет уже как на том свете, а всё равно нет-нет да и всплывёт его имя в связи с каким-нибудь дерьмом.
— Ну, девочка из приличной семьи не обязана разбираться в подвидах бандюков. Ей, например, сказали: «В смерти твоих родителей виноват Марат Гараев», — а какой из вас двоих — не уточнили. Да тот следак, что вёл это дело, наверняка назвал ей фамилию убийцы её родителей. А как он на рожу выглядит, Полина могла и не знать. На суде-то, когда Мару судили, её не было, увидеть его девочка не могла — ей же лет четырнадцать на тот момент было. На слушания дел по мокрухе, да ещё с отягчающими, несовершеннолетних не пускают, сам знаешь.
Я молчу, в башке всё переворачивается. Если мои и Мишины догадки правильные, то Полина эти годы ненавидела меня совершенно законно, хотя и ошибочно. А сейчас она лежит в нашей спальне, в моей постели, с моей фамилией и моим кольцом на пальце, и думает, что я убил её родителей. Пиздец картинка, если всё так и есть.
— Надо проверить, — говорю.
— Надо, — кивает Миша.
Достаю телефон, набираю начальника службы безопасности. — Слушай сюда, подними мне одно дело. Семилетней давности, убийство родителей моей жены. Кто следак был, кто судья и секретари на слушаниях, кто адвокат. Всё, что найдёшь, и быстро.
Кладу трубку, наливаю ещё коньяка и пью. Чувствую, как в груди чуть поспокойнее стало. Но всё равно херово. Допив, встаю и иду из кабинета.
— Ты к ней сейчас? — спрашивает Миша.
— Уколы нужно сделать, — бросаю.
Миша усмехается, смотрит на меня так, будто знает что-то, чего я не знаю. — Иди, конечно, уколы — это святое. А я позвоню Мустафе, может, ещё что-то разузнаю про дела наши скорбные.
— Звони, — отвечаю и топаю в комнату к Полине.
Она сидит на кровати, натянув одеяло до подбородка. Рядом горничная с недовольной мордой — похоже, принесла ужин, но поднос нетронутый стоит на столике у стены. Сама Поля смотрит на меня волком, глаза красные, опухшие. Плакала, что ли?
— Свободна, — отсылаю горничную. Но тут же торможу: — Стоп!
Рассматриваю поднос и стоящую на нём единственную тарелку с винегретом. Спрашиваю: — Это что?