Страница 12 из 72
Глава 9
Женщины, как они есть… (продолжение)
Неожиданно мужские руки подхватывают меня под попу. Марат бесцеремонно прижимает меня к себе и в несколько шагов доносит до стола. Сажает на полированную дубовую столешницу и, хмуро бросив: «Сиди здесь», — выходит из столовой.
Дверь за ним беззвучно закрывается, и я замираю на столе, хлопая ресницами и пытаясь осознать, что только что произошло.
Нужно перебраться на стул, но я послушно сижу. Идиотка…
Взгляд падает на окно передо мной, огромное, в полстены. За ним маленький дворик, залитый утренним солнцем и огороженный невысоким жёлто-сине-красным заборчиком. Вытягиваю шею, чтобы рассмотреть, что там, и вижу детские качели с цепочками и пластиковым сиденьем. Рядом песочница, игрушечный домик на ножках и горка с пологим скатом.
Странно, откуда здесь дети? В этом доме, похожем на безжизненный музей, где пахнет только деньгами? Неужели у Зверя есть ребёнок? Он был женат? Тогда где его жена, мать его ребёнка?
Ничего придумать не успеваю, потому что дверь столовой беззвучно открывается. Зверь заходит с обувной коробкой в руках. Подходит вплотную, ставит её на столешницу рядом со мной.
Молчком снимает крышку, достаёт тканевые туфли — по виду домашние, но очень изящные, с закрытым носом и каким-то логотипом на заднике. Туфли явно дорогие, сто́ящие примерно как вся моя обувь вместе взятая.
— Что это? — мой голос опять писклявый, дурацкий.
Марат смотрит на меня сверху вниз тяжёлым взглядом:
— Внимательнее надо было смотреть. В гардеробной куча одежды и обуви для тебя.
— Там ничего не было! — огрызаюсь я. — Только джинсы и футболки, я же сказала. Даже белья не было.
— Белья не было? — переспрашивает он и вдруг берёт мою ступню в свою огромную ладонь. Я дёргаюсь, пытаясь выдернуть ногу, но куда там. Пальцы смыкаются плотнее — горячие, жёсткие, с чуть царапучей кожей на подушечках. Обхватывают пятку, поднимаются выше, к лодыжке.
— Ледяная, — говорит он хрипло. Неодобрительно так, будто я виновата, что мёрзну на его мраморных полах, и начинает гладить.
Медленно, круговыми движениями растирает ступню, обводит каждый палец, подъём. Перестаю дышать, только мелькает идиотская мысль — хорошо, что перед свадьбой сделала педикюр. И всё, больше ни одной нормальной мысли. И желания оттолкнуть эти жёсткие руки тоже нет. Тепло от них разливается по коже, поднимается выше, к икрам, коленям… Мурашки разбегаются табуном — щекотные, сладкие.
Пытаюсь дёрнуться, но он сильнее сжимает пальцы и рычит:
— Сиди спокойно.
Второй раз командует — «сядь», и я сижу. Я сошла с ума?
Растерев стопу, он неспешно надевает туфлю. Ткань мягко облегает ногу, и я мельком удивляюсь, что обувь точно по размеру. На меня собрано досье, где указаны все параметры, включая размер ноги и моих бюстиков? Или просто глаз у него такой, видит всё, включая цифры на ярлычке моих кроссовок?
Вторая ступня оказывается в его руках. И вот тут всё идёт не так.
Он растирает её тоже, но гораздо медленнее. И дольше. Пальцы задерживаются, проходятся по своду стопы, и от этого движения внутри меня что-то сжимается, тянет, отдаёт вниз живота влажной тяжестью.
Дыхание Марата становится глубже, тяжелее. Я поднимаю глаза: губы у него приоткрылись, скулы напряжены, а зрачки сожрали радужку полностью, осталась только чернота — бездонная, голодная. Малодушно опускаю взгляд и вижу мощный бугор в том месте, где светлые джинсы обтягивают мужской пах.
— Пусти! — хриплю, дёрнувшись от испуга — что, если он захочет повторить то, что было в душе? Только теперь не остановится!
— Поля… Не дёргайся, не трону, — выдыхает он, словно прочитав мои мысли.
Я растерянно замираю. Во рту пересыхает, а между ног, наоборот, становится мокро и горячо. Мысли разбегаются мышами, не остаётся ни одной, только это его обещание остаётся в памяти — не тронет.
Марат надевает мне вторую туфлю. Медленно, словно нехотя, отпускает мою ногу. Выпрямляется во весь рост — и я оказываюсь в ловушке: сзади столешница, он спереди, его грудь в сантиметре от моего лица. От него пахнет сандалом и потом — свежим, мужским, от которого подгибаются колени.
Жёсткая ладонь ложится на мой затылок. Собственнически обхватывает, пальцы зарываются в волосы и тянут, чтобы запрокинуть голову.
Я успеваю вздохнуть: — Сказал, не тронешь.
Чёрные глаза передо мной превращаются в бездну. Зверь наклоняется и шепчет мне в губы:
— Сейчас не трону. Но вечером трахну… — и впивается в мои губы. Без нежности, без предисловий.
Сразу жадно, глубоко, с языком, от которого внутри всё загорается. Я мычу, пытаюсь оттолкнуть, но он не даёт. Кусает, лижет мой рот, словно хищник. Мнёт руками спину и ягодицы.
И я опять, как дура, таю. Плыву… Руки сами ложатся ему на грудь, но не толкают — вцепляются в ткань футболки, сминают её, тянут на себя. Ниже. Ближе. Ещё.
Он стонет мне в рот — глухо, довольно — и я чувствую этот звук всем телом. Там, где его пальцы сжимают затылок, там, где его язык толкается в мой рот, где его возбуждение упирается мне в бедро через джинсы.
И отвечаю. Жадно, глупо, забыв, кто он, где мы и почему пять минут назад я хотела сбежать.