Страница 2 из 48
Присказка Михалыча, старшего воспитателя из детдома, всплыла неожиданно. Суровый мужчина с добрыми глазами говорил так, отправляя нас спать за проделки. Врал, конечно. Но присказка врезалась в память — осколок детства, который я пронёс через годы. Единственное наследство, которое мне оставили: чужая присказка и умение выживать там, где не должны.
— Ну, это мы ещё посмотрим, — бросил лысый и начал заколачивать крышку с методичностью профессионального гробовщика.
Сквозь щели я наблюдал за мелькающим молотком. Свет фонаря на причале дробился в зазорах между досками — тонкие лезвия серого рассвета ложились мне на лицо и гасли с каждым новым гвоздём. Гвозди входили криво — лысый спешил или нервничал. Каждый удар отдавался пульсирующей болью в голове, отсчитывая последние мгновения.
Тук-тук-тук.
Мозг работал на полную мощность, выискивая возможности.
«Третий и пятый гвозди вошли совсем криво — шанс выбить доску, если хватит сил. Лысый нервничает — значит, есть фактор, который его торопит. Время? Или кто-то может помешать? Коренастый дышит всё тяжелее — паническая атака? У новичков так бывает после первого убийства.»
«Но зачем такой сложный способ? Пуля в затылок, яд, „несчастный случай" — всё проще и надёжнее. Это не просто убийство. Это послание. Но кому?»
Некому. Меня стёрли из всех списков полгода назад. У майора Ковалёва нет ни родни, ни адреса, ни могилы, которую пришли бы навестить. Послание отправляют тому, кого нет.
И от этой мысли по внутренней стороне рёбер стянуло тугим узлом — не от страха смерти, а от чего-то похуже. От понимания, что я до сих пор не знаю правил игры, в которой уже проиграл.
Крышка легла в десяти сантиметрах от лица. Я упёрся в неё лбом, потом — плечом, аккуратно, чтобы снаружи не расслышали за собственным стуком. Третья доска ответила слабой податливостью — тем самым люфтом кривого гвоздя. Миллиметр хода. Может, полтора. Достаточно, чтобы вышибить её ударом снизу — если будут свободны руки и упор для ног.
Но не сейчас. На причале трое, у одного — кобура, у третьего — вообще неизвестно что. Выбить доску здесь означало вынырнуть под три ствола и один невозможный клинок. Плохая арифметика.
„Не на суше. На воде. Когда берег отступит, а они решат, что дело сделано. Тогда — доска, узел, глубина. Три задачи, и на каждую по минуте, которой у тебя нет."
Я заставил дыхание замедлиться. Втянуть носом сырой воздух, что ещё оставался в ящике. Задержать. Выпустить. Каждый вдох сейчас — это патрон в магазине, который придётся расстрелять под водой. Экономь.
Толчок прервал размышления. Тяжёлый гроб качнулся, отчаливая, когда лысый перерезал канаты. Я ощутил плавное движение по воде, сопровождаемое тихим плеском волн. Причал с его фонарём и палачами уходил назад — теперь между мной и берегом росла полоса чёрной воды. Меня отпускали в свободное плавание, как венок. Как приношение.
Пора действовать.
Осторожно, чтобы не раскачивать судно, извлёк из потайного кармана на предплечье тонкую металлическую заточку — последний рубеж обороны, стандартный набор оперативника. Начал методично пилить верёвку. Синтетические волокна поддавались с трудом, но каждое движение приближало к свободе. Пальцы онемели ещё до воды — от холода и от того, что кровь толчками уходила в стянутые запястья. Я пилил на ощупь, отсчитывая волокна не глазами, а натяжением. Одно. Ещё одно.
На берегу, в тени старого пакгауза, стояла фигура.
Высокий мужчина в тёмном плаще — силуэт, скрытый от случайных взглядов. Слабый свет на мгновение осветил его лицо. Холодные серые глаза. Тонкие аристократические черты. И странная татуировка на шее — кленовый лист, выполненный с идеальной точностью, словно выжженный лазером.
Он не прятался и не спешил. Стоял так, как стоят не палачи, а зрители в первом ряду — те, для кого весь этот театр и затевался.
В руке — тонкий метательный клинок, поблёскивающий в полумраке. Не обычный нож. Что-то... другое. Металл ловил остатки света и держал его дольше, чем положено, — слабый голубоватый отлив шёл, казалось, изнутри самого лезвия.
С точным, экономным движением запястья он отправил оружие в полёт.
Клинок прорезал воздух с едва слышным свистом, пробил деревянную стенку гроба и — невозможное — описав широкую дугу, вернулся в руку метателя. Словно повинуясь не законам физики, а его воле.
«Что за...»
За первым броском — второй. Затем третий. Каждый раз клинок безупречно возвращался, оставляя новые пробоины. Вода начала просачиваться с пугающей скоростью, образуя маленькие фонтанчики. Ледяные струйки нашли колени, живот, вгрызлись в поясницу. Гроб на глазах превращался из лодки в ведро.
«Возвращающийся клинок? Невозможно. Никакие законы аэродинамики не позволяют это. Телекинез? Магнитное поле? Но где источник энергии? Что за технология?»
Я всю жизнь имел дело с тем, что можно взвесить, разобрать и починить. С пулями, с механизмами, с людьми. То, что делал человек на берегу, не разбиралось. И это пугало сильнее воды.
Я ускорил движения, отчаянно пытаясь освободить руки. Страх — роскошь, которую нельзя себе позволить. Только холодный расчёт. Пилить. Тянуть. Выкручивать запястья. Наконец верёвка подалась, и я высвободил руки, содрав кожу до мяса, но не чувствуя боли из-за адреналина.
Потянулся к ногам, но вода уже заполнила треть гроба. Холод сковывал движения, пальцы немели.
«Почему гроб не привязан к берегу? Ожидал медленного затопления у кромки воды. Вместо этого — свободное плавание и убийца, метающий невозможные ножи. Они не хотят видеть мою смерть? Или есть другая причина?»
Или моя смерть здесь вообще не главное. Или это только дверь — а то, ради чего всё затеяно, находится по ту сторону.
Вода добралась до подбородка, холодная как лёд, пахнущая тиной и промышленными отходами. Я сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие драгоценным кислородом, и нырнул. Пытался развязать узел на ногах под водой. Пальцы скользили по мокрой верёвке, но узел не поддавался. Профессиональная работа.
Сменил тактику — начал распиливать, но заточка становилась всё более скользкой в онемевших пальцах.
Лёгкие горели. Перед глазами плясали чёрные точки. Кислородное голодание затуманивало сознание, замедляло движения. Я проигрывал битву со временем и водой.
«Макс, ты всегда знал, что умрёшь в поле. Но не так... не от руки своих же. Где ты просчитался?»