Страница 50 из 88
Ишинори подошел к округлой деревянной подставке на двух ножках, стащил с себя тонкое вылинявшее кимоно и навалился на нее грудью, свесив руки и голову по другую сторону. Успел зажмуриться, прежде чем плеть со свистом рассекла воздух, а потом спину. Сначала похоже на ожог, позже боль менялась, и тогда Ишинори прикусывал губу, чтобы не кричать, и жалел о том, что не может сдержать слезы. Все сидели ровно и неподвижно, глядя на него точно так же, как он смотрел на истязание Муго, тусклыми, равнодушными глазами.
Ночью мама обработает свежие раны, утешит и поцелует. Она давно перестала плакать, и даже когда Ишинори приносили и клали у порога, потому что сам он идти не мог, она молча смывала с него кровь и доставала свои снадобья. И только когда ей становилось слишком грустно, она начинала петь.
– На высокой горе,
Где гнездится рассвет,
Нет ни слез и нет горя
И печали там нет.
На высокой горе
Словно жемчуг роса,
И стохвостые лисы
Стерегут чудеса.
Ишинори слушал ее голос, и все ужасы оставались где-то далеко-далеко, а они с мамой были на горе, куда никому не подняться. Там никто не заставлял его работать и прислуживать, не бил и не ругал. Ишинори хотел домой, но не смел попросить маму об этом, потому что тогда она перестанет петь и все-таки заплачет…
Мы попросим у солнца
Нас туда отвести.
Мой любимый, не бойся
И тоску отпусти…
Их увезли в начале осени, и вот наступала следующая зима. Кажется, Ишинори было пять. Он пока считал года, это еще имело какое-то значение. Наверное, мама делала все правильно, потому что их жалкую каморку сменили на отдельный домик, в нем было место для сна и место для маминой работы. Ишинори всегда знал, что они с папой лечили людей и продавали всякие лекарства, к ним даже приезжали из столицы. Мама, наверное, ждала, что кто-то заметит их исчезновение, но, видимо, столичные быстро нашли себе нового аптекаря. Кого мама могла лечить в общине бессмертных, Ишинори не знал, но вместе с ней работали и другие. У них не было детей, но иногда дети появлялись-таки в общине. С Ишинори на начало зимы их насчитывалось десять, все не местные. Может, своих детей хозяева где-то прятали или их не было вовсе, по крайней мере, Ишинори не встречал ни одного, кто не прислуживал бы и не работал по хозяйству.
Однажды он кормил кур и увидел, как к нему идет Одноглазый. Он был приближен к мастеру, поэтому нечасто общался с простыми людьми. Вместе с ним шла женщина, похожая на маму, но и на бабушку тоже – у нее были седые волосы. Ишинори так испугался, что выронил ведро, и зерно рассыпалось по примятой соломе, а он даже не подумал, какое наказание за это ждет. Все внимание приковал к себе Одноглазый.
– Вот этого можно забирать, – кивнул он на Ишинори. – От него все равно никакой пользы, только еду переводим.
Седая женщина наклонилась к нему, и Ишинори почувствовал ее запах – до противного сладкий.
– Идем со мной, малыш. Ты больше не будешь трудиться. Твоя работа на пути к вершине бессмертия отныне будет заключаться в другом.
– В чем? – робко спросил Ишинори.
– Идем со мной и увидишь. – Она взяла его за руку. – Но сначала тебя надо хорошо покормить, да?
Ее пальцы были шершавыми и горячими, Ишинори не нравилось их касаться, но он ни за что бы не решился вырваться. Оставив полупустое ведро валяться на земле, он под беспокойное квохтанье кур ушел вместе с седой женщиной. Они с мамой были одеты в одинаковые темно-синие кимоно, их рукава собраны поясками, а волосы спрятаны под косынку. В общине никто не носил ярких, красивых нарядов, а тех, кто постоянно жил в усадьбе мастера, Ишинори никогда не видел. Но у седой женщины волосы были распущены и неухоженными космами спускались ниже поясницы. Она напоминала горную старуху Ямаубу, но с молодым лицом. Ишинори наконец попытался вырвать руку из ее пальцев, но она стиснула их так, что стало больно.
– Не бойся, малыш. Тебя избрали для особенной миссии, – приговаривала она, почти волоча его за собой и не замечая сопротивления.
– Я хочу к маме! – выкрикнул он.
– Мама тоже там будет. Твоей маме очень повезло. Очень-очень повезло.
Почему-то ее слова не успокоили, а напротив, вселили ужас. Он не хотел, чтобы маму для чего-то выбирали. Вдруг она исчезнет так же, как папа? Как бабушка и дедушка? Как весь их большой светлый дом?
– Я сделаю все, что хотите, только не трогайте маму, – попросил он, глотая слезы раньше, чем их заметят.
– Какой послушный, хороший малыш. – Женщина остановилась и посмотрела на него сверху вниз, наклонилась и потрепала по щеке. – Мои детки тоже могли быть такими.
Ее некрасивое лицо сморщилось, но вопреки всему она улыбнулась.
Мамы в мрачном помещении без окон не было, но зато Ишинори и правда дали много еды, совсем не похожей на жидкую кашу и овощи, даже вместо простой воды – теплый чай с травами, как раньше любила заваривать бабушка. Здесь пахло домом, и Ишинори немного расслабился. Велик был соблазн припрятать что-нибудь вкусное для мамы, но тут открылась деревянная дверь в глубине комнаты, и из-за нее вышла мама в белом переднике. Она быстро закрыла за собой дверь и скомкала передник прежде, чем Ишинори рассмотрел, в чем он испачкан.
– Иши? Что… Зачем?.. – Она нашла взглядом седую женщину и ахнула. – Что ты наделала?! Он еще совсем маленький и такой слабый!
Та стояла у Ишинори за спиной, и он не мог видеть ее лица, но в тот момент почудилось, что она и впрямь демон из Ёми.
– Мои детки не смогли появиться на свет, Мирай-тян, ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Я пожертвовала ими ради великой цели мастера. Почему бы и тебе не показать свою преданность? Или хочешь покинуть уютный маленький домик и переселиться в…
Мама испуганно попятилась. Ишинори больше не чувствовал вкуса еды, она больше не радовала его. Он подбежал к маме и обхватил за бедра, вдыхая железистый запах, пропитавший ее одежду сегодня.
– Мне не страшно, мама, – заверил он. – Я сделаю все, что надо.
Ее рука мягко опустилась ему на макушку, и Ишинори передалась ее дрожь.
– Я знаю, милый, я знаю. И мне так жаль…
Седая женщина расхохоталась, как безумная, а мама молчала и гладила Ишинори по волосам дрожащей холодной ладонью.