Страница 51 из 88
Глава 26. Беги не оглядываясь
С того дня все изменилось.
Больше Ишинори не работал, а вместо этого каждый день ходил в тот самый дом с внутренней тяжелой дверью. Иногда он встречал там седую женщину, и ему больше нравилось, когда ее не было. Мама не рассказывала, что его ждет, может, сама до конца не знала, хотя ее работа в общине заключалась как раз в пребывании в лекарском доме. Она дни напролет смешивала лекарства, перебирала и подготавливала корни и травы для порошков и отваров, их ей приносили хозяева, потому что только они имели право покидать общину, окруженную лесом. Ишинори стал потихоньку помогать матери, о чем мечтал с тех пор, как впервые почувствовал запах высушенных на солнце трав, и теперь искал в этом занятии утешение.
Но вскоре уроки стали сложнее. Вместе с мамой в лекарском доме трудился пожилой мужчина. Он мало разговаривал, казалось, ему тяжело это делать. Мама объяснила, что дядя Чэн знает много языков, поэтому так долго подбирает слова. Именно Лао Чэн, как все его называли, стал первым учителем Ишинори. От него он выучился чужому языку, узнал разные свойства одних и тех же ингредиентов, вместе с ним смог прочитать древние трактаты по медицине, хотя понял их далеко не сразу. Лао Чэн не был злым человеком и никогда не ругал и не бил Ишинори.
– Почему он тебе не нравится? – простодушно спросил Ишинори как-то у матери. Она зашивала прореху на его старом кимоно и хмурилась. Снег уже давно стаял, но тепло в этом году не спешило будить уснувшую землю. Все словно замерло вместо того, чтобы цвести и тянуться к солнцу.
– Просто будь с ним…осторожнее, – мягко посоветовала мама, отрывая нить. – Ты же помнишь…
– Здесь не наш дом, – повторил Ишинори то, что мама постоянно ему твердила. – Я знаю. Но Лао Чэн не плохой. Он мой учитель.
– Ты такой добрый, Ишинори, – улыбнулась мама и, отложив шитье, притянула к себе. – За что боги так к тебе жестоки?
Ишинори казалось, что наконец-то стало хорошо, ему нравилось каждое утро приходить в лекарский дом, там давали еду, а после он помогал Лао Чэну и маме. Но он по-прежнему не видел, чтобы к ним приходили за лекарствами.
Однажды больного все-таки привели. Это был Муго. Ишинори не успел понять, что с ним случилось, потому что ему велели уйти. Мама осталась, и в тот день она вернулась, когда отбивали час Быка, измученная и бледная. Ничего не сказала, только обняла сонного Ишинори и еще долго тихо напевала ту самую песенку:
–
На высокой горе,
Где гнездится рассвет,
Нет ни слез и нет горя
И печали там нет…
А на следующий день завернутого в тряпье Муго вынесли из лекарского дома, от него сильно пахло кровью, и Ишинори в страхе отпрянул. Что стало с телом Муго дальше, он не знал – с ним не позвали проститься, не развели погребальный костер. Он просто… исчез. И никому до этого не было дела.
Вскоре, когда наконец-то зазеленела трава и набухли почки на деревьях, Лао Чэн отправил маму с поручением, а сам посадил Ишинори перед собой и заговорил:
– Ты очень смышленый мальчик, Ишинори. Ты быстро учишься.
Ишинори несмело улыбнулся. Его нечасто хвалили, и сердце радостно забилось.
– Я хочу быть полезным, – смущенно пробормотал он.
– Пора приступить к работе, для которой тебя выбрали. Идем со мной.
– А мама? Мы не подождем маму?
Лао Чэн не ответил. Ишинори вдруг испугался. Сначала все ругали и били его – это было плохо. Потом стали кормить и учить – это было хорошо. Но что будет дальше? Ноги ослабли, Ишинори едва переставлял их, идя за Лао Чэном, благо тот открыл перед ним ту самую тяжелую дверь. Ишинори и не догадывался, что там скрывалось так много места! За ширмой обнаружился стол с ремнями. Ишинори хотел посмотреть поближе, но старик подтолкнул его в другую сторону, к спуску под землю. В темноте и холоде Ишинори сжался и невольно прильнул к сухой руке Лао Чэна. В незнакомом месте он один был для Ишинори защитой.
– Где мы? – спросил Ишинори. Лао Чэн зажег напольные фонарики в углах, но даже свет не смог сделать подземелье менее страшным.
– Садись, – велел Лао Чэн. Ишинори нашел только странное приспособление, похожее на стул, – он видел стулья в домах, в которых прислуживал, но этот был неудобным, высоким, с наклоненной спинкой. Ишинори почти не вырос с тех пор, как оказался в общине, и ему с трудом удалось вскарабкаться наверх. Он кое-как сел, свесив ноги и пристроив руки на подлокотники. Любопытство в нем смешивалось со страхом, но он верил Лао Чэну. Ведь это учитель.
– А это зачем? – спросил Ишинори. Лао Чэн примотал его руки и ноги к стулу, и голос у Ишинори дрогнул. – Я не хочу. Отпустите меня, пожалуйста.
– Так надо, – последовал ответ.
– Я провинился? – угадал Ишинори. – Вы меня накажете? Пожалуйста, не надо. Я больше так не буду.
Сам того не замечая, он повторял за мертвым Муго, который никогда не мог молча стерпеть наказаний. Ишинори мог, но куда все подевалось? Он заплакал, однако Лао Чэн заканчивал загадочные приготовления, не слушая его.
– Что вы делаете? – сквозь слезы спрашивал Ишинори. – Где мама?
Старик повернулся к нему и несильно ударил по щеке. Ишинори тотчас заткнулся.
– Молчи. Ты должен гордиться, что тебя выбрали.
– Для чего?
– Чтобы приблизить истинное бессмертие.
После Лао Чэн заставил Ишинори запрокинуть голову и силой влил ему в рот какое-то кислое пойло. Во рту от него жгло и щипало, а когда жидкость потекла вниз, Ишинори показалось, он горит заживо. Если бы не ремни, он бы точно себе навредил, но и так едва не вывернул руки, пытаясь освободиться и расцарапать горло. Мучения длились и длились, пока Лао Чэн не влил ему в рот другую жидкость, и жжение начало потихоньку стихать. Ишинори обмяк, тяжело дыша, он даже не мог стереть с лица слюни и слезы, только мелко вздрагивал и постанывал.
– Ты крепче, чем кажешься. Безумная Юка искала солому, а нашла серебро.
Ишинори едва мог разглядеть силуэт Лао Чэна, перед глазами все двоилось и расплывалось. Хотелось пить. Старый учитель превратился в еще одного демона, и Ишинори закусил губу. Он больше не мог плакать, иначе демон поймет, что Ишинори страшно.