Страница 43 из 88
Больше он ничего не добавил, но никто, кроме Хаято, не заметил странности. Ишинори занялся завариванием чая, и его спина не помогала Хаято разобраться, что происходит.
Вернувшийся с улицы Икудзи заполнил тишину рассказами про их обычную деревенскую жизнь, про соседей, про ярмарки, где ему довелось побывать летом. Хаято нравилось слушать эти незамысловатые истории, они его успокаивали. Ишинори протянул чай, горьковато пахнущий сушеными травами, но приятный на вкус и восхитительно горячий – самое то осенью.
И голоса снаружи не сразу вызвали у Хаято тревогу, но мгновенно всполошили Ишинори.
– Что-то случилось, – сказал он уверенно. – Надо выйти и узнать, отец.
Это напомнило ту ночь, когда Саяка впервые исторгла из себя змей вместе со словами, и маленькие Хаято с Ишинори вслед за взрослыми вышли узнать, в чем дело, а после встретили своего будущего учителя. Только теперь они сами были взрослыми и никто не запретил бы им покидать дом, что они и сделали. Другие тоже выходили на улицу, зажигали фонари, шумно переговаривались. Одна из соседок подошла к Ёко.
– Беда случилась, – сообщила она.
– Беда? Какая? С кем?
– Слава всем богам, ни с кем из наших. Возле деревни нашли женщину, она совсем без сил. Только повторяет, что ищет своих детей. Говорит, пропали уж дня три-четыре как. Пешком с рассвета идет, да ясно уж, не найдет… – она вздохнула. – Если зверь не задерет и ёкай какой на детскую плоть не позарится, то холода свое дело сделают.
Ёко побледнела, Хаято поддержал ее под локоть на всякий случай.
– Я хочу с ней поговорить, – вдруг сказал Ишинори. – Проводите меня к ней.
– Я с тобой, – торопливо вставил Хаято.
Вечер сгустил тени, даже днем наползающие на Каваками со стороны леса и горы. Хаято нес бумажный фонарь на вытянутой руке, хотя указанный соседкой дом был ему знаком, как и все в деревне. Не прошло и пяти минут, как они оказались внутри и увидели изможденную женщину, убитую горем. Ее саму едва сумели согреть, от долгой дороги волосы спутались, губы посинели от холода, а глаза покраснели от слез. Безутешная мать смотрела в одну точку и, кажется, тоже понимала, что ее поиски тщетны. Ишинори не стал подходить, и они просто послушали, как она отвечает на вопросы хозяев – устало, тихо. Четыре дня назад муж с детьми уехал к родственникам в другую деревню, должен был через два дня вернуться, но вместо него принесли весть о его смерти – мужчину задрали звери или кто похуже. А дети пропали. Мальчик и девочка, даже младше, чем был Хаято, когда остался без дома и семьи. Стоило только подумать, как им страшно, одиноко и холодно там, в темноте, и внутри все скручивалось в узел. Ишинори бесшумно выскользнул на улицу, и Хаято успел увидеть, что он сильно сжимает кулаки, – значит, чувствует то же самое.
Сквозь переплетение древесных крон, обнимающих Канашияму, проглядывал белесый глаз молодой луны, еще ущербной, неполной. Сумрачный вечер смешался с темнотой подступающей ночи, и люди, помня об опасностях, подстерегающих неосторожных смертных под ее покровом, разбрелись по домам, лишь они двое не спешили. У них было время до утра, потом надлежало вернуться на гору, и Хаято не представлял, как сделает это после того, что узнал.
– Никто, кроме нас, детей не найдет, – услышал он слова Ишинори. Стоя спиной к Хаято, он говорил глухо и тихо.
– Есть идеи?
– Пораскинь мозгами. Что можно сделать, не сходя с места, если у тебя есть дар к оммёдо?
Это его «пораскинь мозгами» неприятно царапнуло. Хаято поморщился и предположил:
– Мы можем провести обряд гадания или… использовать сикигами.
– Некогда ждать ответа небес, – Ишинори развернулся и показал только что сложенного из бумаги для талисманов журавлика, – ты ведь помнишь…
– Помню, – откликнулся Хаято. – Они обязательно выживут, как выживали мы.
– Дети не должны выживать. Дети должны жить.
Он поднес оригами к лицу, держа в сложенных лодочкой ладонях, и прошептал команду. Жесткие бумажные крылья тотчас затрепетали, с шорохом распрямились, и журавлик вспорхнул. Заклинание велело ему искать потерявшихся детей – пока это все, что можно было сделать.
Они не прошли и двух десятков шагов, как из дома позади с воем выбежала несчастная мать и рухнула на колени.
– Спасите моих детей! Вы оммёдзи, вы можете! Я все что угодно отдам! Жизнь отдам! Все заберите, только верните моих детей!..
Она повторяла это, как оммёдзи повторяют заклинания, все тише и тише, пока слова не превратились в скулеж. Ишинори подошел к ней и, опустившись на колени, крепко обнял, молча – без обещаний и утешений. Хаято моргнул, ощутив жжение в глазах, и зло утер нос кулаком. Они были теми детьми, которые нуждались в спасении, только их не искали сбившиеся с ног родители, по ним не горевали матери, но они были друг у друга. Если бы не это, Хаято не сомневался – сегодняшний день никогда бы не наступил, день, когда они сами могут кого-то найти и привести домой. И раз Ишинори молчит, Хаято скажет это сам:
– Мы вернем ваших детей. Просто ждите.
Все случилось совершенно не вовремя. Ишинори нужно побыть одному, понять, как быть дальше. Но времени не хватало ни на это: ни на рэйму, ни на другое гадание, как не было его и на извещение учителя. Ишинори не сомневался: Куматани-сэнсэй не останется безучастным к чужой трагедии, но его лицо после чтения того письма… Хорошие новости от родных не заставляют людей хмуриться и поджимать губы. Обычно. Ведь для Ишинори родственные отношения – кровные, настоящие – так же непонятны, как его заклинания для работяги Икудзи. Гораздо понятнее были чувства Хаято, которые он не слишком-то старался скрыть. Злой и встревоженный, он напоминал пса, почуявшего угрозу, но не понимающего, как с ней быть. Потому и был напряжен – только прикоснись, и ударит током. О том, что такое ток, Ишинори теперь знал, но счастья ему это знание не принесло, как и понимание того, что как раньше уже не будет. Он по крупицам неумолимо терял самого себя, и тот, кто в нем просыпался, ему не нравился.