Страница 56 из 61
– Чего ты сюда пришла? Я думал, ты уехала в финскую глушь.
– Тебе завтра самому станет стыдно, – сказала она.
– Это тебе будет стыдно. Все вас видели – библиотекарши обхихикались.
В библиотеке была стеклянная стена, выходившая во внутренний двор, через который все шли в кафе. Он представил себе эту сцену: библиотекарши, которые часто приходят на работу с только что вымытыми длинными волосами, и когда волосы высохнут, причесываются прямо за стойкой регистрации; несостоявшиеся доктора наук, которые десятилетиями недальновидно гнули спину над диссертациями вроде «Индия в холодной войне» или «Миграция тамилов в Сингапур»; пенсионеры, дремлющие над иностранными газетами, которые добрались сюда спустя много дней после того, как новости, о которых они читают, канули в Лету, что и делало эти газеты снотворным, – он представил, как все они одновременно поднимают глаза и видят, как его жена с ее стильной стрижкой-каре, в ее изящном сари, идет мимо клумб с весенними цветами поесть мангового мороженого с чучелом-иностранцем.
Цепочку пришлось все-таки откинуть: прибежал повар Чандубхай, и стало ясно, что скандал разгорится сильней, если Чанду распустит язык и растреплет слугам по всей улице, что муж не пустил жену в дом, а слуги, своим чередом, разболтают об этом хозяевам.
Если у вас есть повар, вы ведете себя лучше, чем если у вас его нет. Если у вас есть собака, вы ведете себя лучше, чем если у вас ее нет, – ну, чтобы избавить ее от необходимости заползать под кровать, поджав хвост. Даже если у вас птица майна, которая становится чопорной, заслышав грубую речь, вы, увидев, как птица нервно переступает на жердочке, устыдитесь и начнете вести себя поприличней. У них не было ни птицы, ни собаки, только повар, который все замечал, потому что другой жизни у него не имелось. Однако ночью, когда Чанду улегся спать, Папин гнев еще не утих. Оторвавшись от газеты, он объявил:
– Я намерен сказать этому придурку из захолустья, чтобы он держался подальше от моей жены.
– Не надо, прошу тебя, – устало произнесла Мама.
– Ты можешь не заботиться о своей репутации, и черт с ней, я с этим согласен. Но как насчет моей?
По дороге на работу Папа заехал в Индийский международный центр. Как назло, он сразу нашел музыканта, который прослушивал щебет птиц, записанный в садах Лоди, и делал нотные записи.
– Держись подальше от моей жены, слышишь?
Мама, которая и так большую часть дня проводила за чтением, теперь, вернувшись домой, книгу из рук просто не выпускала. От безысходности прочла всего Диккенса, всю Вулф; прочла Остин и Чугтаи[22]; Гинзбург[23], Борхеса и «День из жизни уборщика туалетов» Малка Раджа Ананда[24]. Чтение усилило ее ауру внутренней тишины и утонченности, которая в первую очередь когда-то и привлекла к ней Папу, но теперь эти тишина с утонченностью больше, нежели когда-либо, не подпускали никого близко. Она завела моду отказываться ходить к друзьям на званые ужины, ссылалась на головную боль. Когда каждый присутствующий в отдельности заботливо вопрошал, понизив голос и склонившись поближе: «Но где же Сехер?» – Папе приходилось повторять снова и снова: «Мигрень».
Однако накануне своего дня рождения, первого марта, Папа выразил протест:
– Мы ходим по гостям, но никого не приглашаем к себе.
Стало понятно, что тут головной болью не отговоришься, и они разослали приглашения на ужин. Мама и Чанду решили, что меню будет разнообразным, но без особого шика – пышные приемы стали считаться в Дели дурным вкусом. На что Папа, придя с работы пораньше, сказал:
– Только одно не овощное блюдо?! Когда мы ходим к Нилу, Дилипу или Джехангиру, там подают курицу и рыбу, или креветки и баранину, или же и креветки, и баранину, и еще курицу!
В то утро, подняв повыше зеркальце для бритья перед зеркалом в ванной, он заметил у себя на макушке первый намек на плешь, что глубоко его потрясло. Когда Соня позвонила поздравить его с днем рожденья, он едва мог говорить.
На Маме не было никаких украшений, кроме маленьких серебряных сережек, как будто она замужем за бедняком, скрягой или, хуже того, вдова. И сари на ней, как всегда, из хлопка, а ему хотелось, чтобы она носила шелка.
– Приоделась бы хоть немного! – сказал он.
В подарок ему Мама купила у букиниста поэтическую антологию, стихи, переведенные с урду. Маленький томик в кожаном футляре цвета жженого сахара, который легко сунуть в карман. Папа швырнул его в угол. На его взгляд, это ничто иное, как подарок себе самой.
– И где цветы?
На полу у них безворсовый хлопковый ковер дурри; он же хотел кашмирский ковер.
– Если приглашаешь людей, делай это на широкую ногу!
Тут Папа разошелся и принялся отстегивать рупии с рвением, какого Мама за ним прежде не замечала. Послал за креветками Чанду с водителем, Балбиром Сингхом, на тот рынок, где лучшие морепродукты. Позвонил в кондитерскую «Шоколадное колесо», где, по слухам, семья Ганди покупала черный хлеб. «Долгих лет жизни, дядюшка, и благослови вас бог», – сказала дочка владельца, когда он явился туда за тортом с мраморной помадкой. Папа не мог не отметить, что чужая женщина проявила больше чувств и энтузиазма по поводу его дня рождения, чем родная жена.
Не так просто провести вечеринку в доме, где царят обиды и недовольство, но Папа выставил шотландский виски. Все пришли: Нил и Далджит, Хуши и Дилип, Джехангир и Марго, и Феруза – и вот наконец вынесли торт с пятью свечками.
– А что, разве нет мороженого?
– Думаю, нет, – сказала Мама.
Разговор в тот момент вертелся вокруг попыток овладеть навыками общения через электронную почту, необходимыми, чтобы поддерживать связь с детьми, которые живут за границей, и вдруг Папа, опустив глаза и поиграв желваками, громко выдохнул: «Сука!»
Воцарилось молчание.
Затем Нил спросил:
– Что на тебя нашло, приятель?
Джехангир сказал:
– Возраст – вот кто сука.
Марго сказала:
– Пора сделать погромче музыку.
– Нам нужно больше виски.
– Или меньше виски.
– Уже поздно пить меньше.
– Тогда выпьем на дорожку?
– Мы уже выпили на дорожку.
– Значит, на канавку?
Но Мама на эти приемчики не купилась. У нее дочь, и ей следовало достойно противостоять мужчинам, которые употребляют язык, унижающий женщин.
– Будь любезен, скажи нам, – с ледяной грацией спросила Мама, вытянув длинную, словно стебель цветка, шею, – кто именно здесь сука? Кого ты имел в виду? Хуши, Ферузу, Марго, Далджит или меня?
Папа не ответил. Играл желваками.