Страница 55 из 61
Мама не ощущала себя Папиной женой. В Оленьем парке Папа обогнал Маму, прошел вперед, чтобы уйти от растущего между ними отчуждения, обсуждать которое они оба не хотели, объяснив, что ему нужно шагать быстрей, чтобы размяться как следует. Маму это задело, потому что только непросвещенные мужчины выступают в парке впереди своих жен, и всякий прохожий может принять ее за забитую, отсталую женщину.
Наконец, за нескончаемым ужином она сказала:
– Теперь, когда Соня уехала, мне имеет смысл найти для себя занятие. Столько лет я жила впустую, растратила свою жизнь.
Папа выпустил на лицо сардоническую ухмылку: подумать только, вот его жена живет себе, горя не зная, в уютном доме, у нее есть повар, горничная, машина с водителем, садовник для сада на крыше, прачка, гладильщик – и все это за его счет! – и теперь, здрасьте, дожив до сорока семи лет, она жалуется, что ушел в дым ее интеллект.
Мама не преминула заметить, что у него на лице.
– Что такое? – поинтересовалась она.
– Ничего, – бросил он и встал с места – и снова то, что выразилось у него на лице, стало ответом ей на вопрос.
Она принялась искать работу. Подала заявление на место координатора программ в Индийском международном центре. Там по должности требовалось составлять расписания концертов, лекций, киносеансов и выставок. У Мамы была ученая степень по истории, и на собеседовании она сказала, что хотела бы сделать фокус на ранних цивилизациях долины Инда. Предложила прочесть в Центре лекцию о пребывании Ганди в Южной Африке, которая не обошла бы молчанием щекотливые материалы о расовой нетерпимости махатмы. Они обсудили, можно ли что-то сделать с тем фактом, что искусство искусством, но ужин есть ужин – ведь независимо от того, насколько талантлив или знаменит выступающий, в перерыве публика всегда валом уходит.
Должно быть, она произвела впечатление на комитет, и когда пришло уведомление, что назначение она получила, Мама сразу так заметно помолодела, что Папа размяк и пригласил ее поужинать в ресторане «Дасапракаш» при отеле «Лоди», где лучшая южноиндийская кухня. Они посмеивались, наблюдая, как семьи полным составом ополаскивают после еды руки и рты в фонтане отеля, и Папа поднял свой бокал с густым лиловым виноградным соком: «За мою блистательную жену!» Но он не смог с собой совладать и разъярился из-за медлительности официанта, а также из-за того, что в тоненьких блинчиках доса начинки оказалось совсем скудно. Домой они вернулись в привычно враждебном молчании, в чем Папа винил официанта, Мама с мыслью, что ужин задумывался как празднество в ее честь, Папа с мыслью, что нужно поблагодарить приятеля из правления Индийского международного центра – тот наверняка замолвил словечко за жену.
– «Лоди» что-то сдает, – сказал он, пытаясь навести мосты и исправить погубленный вечер, но, видя, что жена по-прежнему его осуждает, Папа вспомнил о ее непоправимом отношении к Ба, которая теперь умерла, и высказал вслух то, о чем думал чуть раньше: – Нам нужно поблагодарить Чибу, должно быть, он как-то повлиял на то, что тебе досталась эта работа.
На той же неделе Мама пошла в парикмахерскую и велела сделать ей короткую стрижку. «Покороче», – настаивала она.
– Что ты сделала с волосами? – чуть не завопил Папа.
Ее длинные волосы, когда на них падало солнце, горели, как полированное красное дерево. Много дней он бурчал: «Ты назло мне испортила свою внешность», – но потом его друг Нил заметил: «Слушай, твоя жена выглядит исключительно», – и Папа, глянув в другой конец комнаты, внезапно понял, что так и есть. Стрижка подчеркивала лепку ее лица. Срез волос лежал под углом к подбородку. Прямо современная Нефертити.
В душе он простил ее. Сам того не желая, он стал прогрессистом, впередсмотрящим, у него работающая жена с короткой стрижкой, у которой имелись водительские права, и она вполне могла бы водить машину, если бы он не держал водителя, в обязанности которого входило за ней шпионить. Теперь она зарабатывала достаточно, чтобы покупать продукты для дома, одежду себе и шампунь, что радовало Папу – в целом, ему нравились многие аспекты ее занятости. На людях он стал утверждать, что сам поощрял ее к работе.
Но однажды вечером она упомянула о том, что обедала с голландским правозащитником, который сотрудничает с местными женскими организациями в их борьбе с торговлей несовершеннолетними девочками в целях сексуальной эксплуатации, и Папа насторожился.
– Борется с торговлей людьми? Для секс-услуг? Он? Ха! Да он часть проблемы! С этими фирангами[21] нужно быть начеку; они по-прежнему приезжают в Индию, чтобы найти местную девушку, имея дома блеклую жену, с которой, кстати, никогда не разведутся. Они думают, что могут развлекаться бесплатно.
На другое утро она повела ученого из Тегерана посмотреть усыпальницу монгольского падишаха Хумаюна, указывая по дороге то на свисающие с пальм гнезда птиц-ткачиков, свитые из травы, то на бумажные гнезда ос в нишах, то на попугая, примостившегося на остатках малиновой глазурованной плитки, то на писк летучих мышей, запертых в осыпающихся могилах принцев и принцесс. Они обсуждали, как следует восстанавливать руины: полностью или частично, сохранив налет старины. Говорили о том, как, должно быть, было красиво, когда здесь протекала река Джамна, до того, как ее превратили в сток. Синий цвет купола над могилой царского цирюльника нашел отзвук в душе персидского ученого – то была персидская синь!
Папа сказал:
– Я думал, ты сказала, что работаешь, а ты разгуливаешь со всякими.
Мама сказала:
– Моя обязанность – проявлять гостеприимство к художникам и ученым со всего мира.
– Гостеприимство? Что это, черт возьми, должно означать?
Он верил, что между персами и индийцами существует естественное влечение – их связывает общая история, которая прервалась, но подспудная тяга, несомненно, осталась.
Он рванул от своего офиса на Коннот-плейс, доехал до Индийского международного центра, зашел на кафе-веранду и увидел, как Мама ест манговое мороженое, беседуя с финским музыкантом. Тот приехал совершенствоваться в игре на ситаре и сейчас знакомил Маму с композицией Арво Пярта, которая нашла в Маме отклик. Гармония этой пьесы перенесла ее в первобытный лес и оставила там одну, с невидимым присутствием эльфов.
Принять, что можно по работе зайти вдвоем выпить кофе, Папа еще мог, но манговое мороженое в заиндевело-серебристой креманке с заиндевело-матовой ложечкой наводило на мысль о флирте.
В тот вечер он закрыл входную дверь на цепочку, и когда Мама обнаружила, что не может войти в дом, подошел к щели и сказал: