Страница 46 из 61
– Помнишь, ты остерегал меня, что не стоит писать о договорных браках? Я это усвоила и поняла, что мне лучше не соглашаться, иначе кончится тем, что я-таки напишу!
– А ты все еще пишешь?
– Пока нет ни цели, ни темы, но заметки я делаю.
– Разве я не говорил, что у тебя необычный склад ума? Я знаю, ты напишешь не то, что пишут все остальные. Я еще буду гордиться знакомством с тобой.
Посреди ночи включился верхний свет.
– Соня, пожалуйста, проснись. Мне одиноко.
– Я сплю, – сказала она.
– Соня, я ненавижу просыпаться посреди ночи. Это страшно, я нуждаюсь в общении.
– Я не могу пробиться наверх. Я глубоко в яме.
– Ого, но ты говоришь!
– Я говорю, но я далеко.
– Поговори со мной только об одном: меня тревожит моя затея.
– Какая затея?
– Не могу тебе рассказать. Ты украдешь мою мысль или проболтаешься кому-нибудь там в своей галерее, и они ее украдут. Соня, что-то меня начинают бесить эти картины в музее. Ты так распиналась про эту Джорджию О'Кифф! И с чего ты так на нее запала? Ее цветочки – сентиментальные картинки для календарей! Да любой тебе скажет, она пустышка.
– Соня, будь добра, проснись, пожалуйста, а? Скажи мне только одно: как ты думаешь, я прославлюсь? – В вопросе угроза, настойчивость, мольба.
– Слышала, в «Монд» была о тебе статья.
– Ха-ха, да как же. У меня аура человека, о котором знают только те, кто в курсе дела. Эта журналисточка, я ей понравился! Думаю, она верит, что однажды сможет похвастаться, что открыла меня, – и ты должен льстить таким людям, как бы убоги они ни были; а те, кто хвалит тебя больше всего, всегда самые убогие, мне пришлось закрыть на это глаза! – нет, я имею в виду поизвестней, чем «Монд»! – Сурово, как избалованный ребенок-деспот.
– Ну, почему бы и нет?
Илан рассмеялся.
– Ты смешная. В тебе есть простота, мне это нравится, я этим восхищаюсь. Да, почему бы и нет?
– Потому что, когда выбора нет, другого и быть не может.
Ввинчиваясь задом в ее мягкость, он велел:
– Обними меня!
Пробуждение:
– Соня, буду я знаменит?
Разнообразия ради:
– Хм, ну, может быть, в определенном избранном обществе.
– О, прости, в каком именно?
Распознав шутку, он давит смех.
– Третий мир и либералы.
– Нет, я хочу нравиться всем. Даже представителям первого мира, фашистам и Папе римскому – вот тогда я буду работать и работать, прямо рвать задницу. – Крепко держа ее, он был полон похвальных намерений. – В этом мире ты либо знаменит, либо никто.
– Ну почему же никто?
– Что ж, да, этот вопрос следует рассмотреть. Многие из нас больше не живут в сообществах, где тебя ценят только за то, что твоя семья известна на протяжении поколений, где все живут в одном месте. Тогда, если ты религиозен, это все меняет, потому что принадлежишь к народу с историей и верой, что позволяет тебе вписываться не только в настоящее, но также в прошлое и будущее. Но если у тебя нет дома, нет веры, нет общины, а семья рассеяна, безразлична к тебе или же тебя отторгает, ты один в этом большом мире. Если ты не знаменит, тебя и не существует. Даже в Ветхом Завете Бог сотворил человека, потому что был одинок. Это глубокий момент, ты понимаешь? А в хадисе о скрытом сокровище Бог говорит пророку Мухаммеду: «Я был скрытым сокровищем, и я желал быть известным». За «Я желал быть известным» кроется «Я хочу, чтобы меня разглядели. Я хочу, чтобы мной восхищались друзья. Я хочу славы».
Первоначальную трудность, заключавшуюся в том, что им не о чем говорить, они преодолели, остановившись на неисчерпаемой теме – на Илане. В обмен на свой злосчастный паспорт, на свою молодость и неопытность, на благо бесконечно ему потакать – Соня бесконечно ему потакала. Чем больше Илан говорил, тем значительней он становился; чем значительней он становился, тем счастливее он был; чем счастливее он был, тем уверенней и безопасней она себя чувствовала, словно мышь в чьем-то кармане. Он мог выйти из себя и вышвырнуть мышь из кармана, но потом всегда засовывал ее обратно, потому что всегда требовался кто-то, с кем можно поговорить. Нет смысла ни в славе, ни в существовании без того, чтобы не воззвать и не получить ответа. Хочешь известности – наколдуй себе публику, которая тебя любит.
– Соня, стоит мне написать картину под названием «Мама плывет»?
– Конечно, – откликнулась Соня. «Мама плывет»! Он впервые снизошел поделиться с ней сюжетом картины!
– Как ты думаешь, это стоящая идея?
– Конечно.
– Почему «конечно»?
– Даже название славное.
– Нет, пожалуй, вряд ли это мысль стоящая – подумаешь, мама плывет!
И пока он эту идею вертел так и сяк, Соня поняла, что должна крепко за нее ухватиться. И чем больше он критиканствует, тем крепче нужно держаться, тем продуманней и отточенней выкуется идея. И когда она наконец докажет свою жизнестойкость, Илан сможет начать работу. Это охватит миры, Мать-Пловчиха.
Среди ночи внезапно свет:
– Соня!
Соня разрыдалась.
– Что, перебор с нарциссизмом? – Он сказал это печально, как милый ребенок.
– Ты так много говоришь о себе, что я не могу думать даже во сне.
– Но мне это необходимо!
Илан расхаживал по комнате и, вглядываясь внутрь себя, механически перебирал в уме свои идеи. Он съел последнюю сливу и последний нектарин. Он съел гору орехов, оливок и хлеба, который отламывал от ковриги. Косточки и шкурки выплевывал, как будто это кожа и кости врагов. Открывал окно и осыпал улицу фисташковой скорлупой. Составлял списки знаменитостей и записывал даты, когда прославленные художники писали свои прославленные картины, силясь постичь магию, подобную каббале, и урвать волшебства судьбоносных чисел. Он показал их Соне.