Страница 47 из 61
Он показал ей темно-бордовые и зеленые блокноты, которые заказал в Каире, в магазине за мечетью Аль-Азхар, с его инициалами, вытисненными золотом на кожаных корешках. Он показал ей, что хранит все использованные тюбики с краской и кисти – они наберут ценность, когда он прославится. Он хранил всю свою старую обувь. Каждый день фотографировал свой рабочий стол и свое отражение в зеркале. Другим фотоаппаратом, который держал в студии, каждый день фотографировал картины, над которыми работал, только Соня никогда их не видела. Хранил каждый набросок, сделанный на салфетке. Хранил каждую квитанцию из парикмахерской, каждый список покупок, каждую визитную карточку и накладные на материалы для рисования, приобретенные в специальных магазинах во Флоренции и Киото. Если собрать столько, что хватит на музейную экспозицию, однажды может получиться музей. Он строил планы на вечность.
Такова была его рабочая жизнь. А домашняя была жизнью обедневшего, эксцентричного, скупого аристократа, у которого в итоге всегда оказывается полно денег. Скупой, эксцентричный, обедневший, богатый аристократ, битком напичканный суевериями, – ведь как еще объяснить сверхъестественную удачу своей семьи на протяжении многих веков, как верить, что удержишь ее?
Каждый вечер Илан глотал сырую дольку чеснока, отпугнуть вампиров. Верил, что употребление тыквенных семечек избавляет от глистов. Страшно боялся сквозняков, предпочитая позакрывать все окна и потеть внутри, и считал, что слишком часто вставать под душ нехорошо для здоровья. Бросал соль через плечо, чтобы отогнать злых духов. Никогда не проходил под приставной лестницей. Не сомневался, что шляпа на кровати, птица-падальщик на сухой ветке или раскрытый зонт в доме предвещают плохие вести. Подворовывал, с верой, что таким образом набирает энергию. Стащил книгу с коллажами Макса Эрнста из какой-то библиотеки, фарфоровую спаржу из дома одного финансиста, столовый серебряный прибор с гостиничной гравировкой из «Метрополя», мраморный шарик и глиняную фигурку акробата из неохраняемого провинциального музея в Мьянме.
Теперь после рабочего дня в галерее Соня не возвращалась больше в свою комнату возле военно-морской верфи.
– Посмотри, – шептал Илан ей на ухо. Раздевал ее и усаживал на стул перед зеркалом. Раскладывал на обеденном столе, наклонял над письменным. Уговаривал сесть на себя в одежде и без трусов.
Они занимались любовью перед зеркалом, уткнувшись в зеркало, порой несколько торопливых минут, порой часами; бывало, губами искали друг друга в темноте, бывало, любили истово и всерьез, бывало, по-детски невинно; иногда напоминали два механизма, слаженно работающие один против другого, разминая конечности и снимая напряжение рабочего дня, а также надсаду нью-йоркского метро и многолюдных улиц; иногда вели себя бесшабашно, как будто другой мог быть кем угодно, и порой именно незадавшаяся игра заставляла их хохотать. Он сделал так, что стыдиться она перестала. Фотографировал ее. Обнаженная, в зеркале, она была безусловно прекрасна.
– Ты похожа на пантеру, – повторял он. – Абсолютная смуглота, в глазах и волосах проблеск света, ни грамма лишнего веса, кончик носа подергивается. Я напишу картину «Соня-пантера».
Представлять себя пантерой приятней, чем человеком. Человеческий стыд ушел.
Однажды Илан застал ее за чтением «Анны Карениной». Она видела, как уголек в его глазах ожил.
– Каждая сцена в этой книге – картина, – сказал он. – Не читай, чтобы она не стала зеркалом нашей судьбы. Иначе проживешь жизнь, следуя этой книге, – и, кстати, в ней много жертв.
Соня вспомнила, что не следует раздражать его красотой, которую создали другие.