Страница 45 из 61
Она держала в уме, что не следует слишком нахваливать других художников, когда по вечерам в пятницу и субботу они ходили в музеи, где Илан делал наброски и так подкрадывался к картинам, словно хотел пробраться в покой кухни Вермеера, нарушенный пришедшим письмом, в кошмарные сны Гойи на темы войны и старческой немощи, поближе к кровати Ван Гога, глядя на которую хоть рыдай: взрослый же дядька, и такая кровать убогая! Они рассматривали лес Кифера, насыщенный ужасом перед нацистским террором – лес это помнит, – и обитую изнутри бархатом шкатулку Корнелла с историей о балерине Тальони, которую русский разбойник с большой дороги заставил танцевать звездной ночью на расстеленной по снегу шкуре пантеры. (Подумать только: он, Корнелл, жил на Утопия-паркуэй во Флашинге, Квинс, со своей матерью; как представишь себе художников, которые бедны и живут со своими мамочками, – так и снова хочется плакать. Художнику трудно взрослеть, ему это не на пользу.) Еще там была мечта Магритта о доме, который сам мечтает о доме, и пустынная площадь де Кирико – вот приехал ты наконец после долгого путешествия, а сердце приклонить негде. Там были кружева Рембрандта и малабарский «Дождь» Ходжкина – путешествуя по Индии так же, как Илан по Мексике, он открыл, что эмоция столь сильна, что умаляет форму. Там была депрессия Ротко, помощней любого из кафедральных соборов, и мексиканский пейзаж Джорджии О'Кифф «Черная меса», внушающий мысль, что жизнь – это нечто между тобой и горами. Глядя на эти картины, никакой другой жизни не хочешь. А в зале импрессионистов: остатки завтрака на скатерти в пятнах солнца, жена в ванне, воскресенье в парке, – и снова в Сониной голове прозвучал голос кого-то там за окном, заглянувшего внутрь: Счастье – оно для других.
Шли часы, ноги у нее гудели, пальчики деревенели от ходьбы на высоких каблуках, в которых Илан предпочитал видеть ее на людях, но она не осмеливалась спросить, не пора ли им восвояси, пока охранники не выпроваживали их в холод осеннего вечера, после светлых залов казавшегося таким тревожным, таким необжитым! – и всегда они оказывались последними из посетителей, покидавших музей.
Потом они пили мартини в баре отеля «Алгонкин» на 59-й улице, и Соня сказала, что «Ночь спускается на равнины» – это тантрическая картина. Рациональная иерархия рухнула, как будто О'Кифф ушла под воду, а когда вынырнула, то увидела маленькое как большое, а большое – как маленькое. Увидела мир глазами черепа, валяющегося посередь пустыни. О'Кифф писала в одном письме, сказала Соня, что, путешествуя по Индии, она научилась доверять своим мечтам. Поверила, что все, все может сбыться. Илан, казалось, не слушал, рисуя Соню в блокноте, но он записал то, что она сказала: «После долгого путешествия тебе некуда приклонить сердце».
Они ужинали в ресторане, где подавали блюда из других эпох и нездешних мест: икру и устриц, артишоки, разобранные и переработанные до нежнейшей взвеси, лосося с лисичками в сливках. И нередко в этом мире консервативной роскоши Соня наблюдала другие пары, составленные из особей столь же различных между собой, как они с Иланом. Жутких стариков на несгибающихся ногах, в дорогих пальто и кашемировых шарфах, сопровождаемых спутниками моложе на два, три и даже четыре десятилетия. Белых мужчин с азиатками, темнокожих с блондинками. Видела, как старики платили за молодых, темнокожие за блондинок, белые мужчины за азиаток, но те нимало не походили на азиаток, которых встретишь в метро на линии, идущей в Сансет-парк или Флашинг. У этих кожа жемчужная и шелковистые волосы, и одеты они в плиссированные платья-оригами, и шелестят такими тихими, такими нежными голосами, что и не слышно поверх звона массивного серебра о фарфор.
Официанты кланялись: «Добрый вечер, сэр. Добрый вечер, мадам». В магазинах на Мэдисон-авеню швейцары говорили: «Добрый день, сэр. Добрый день, мэм». В «Бергдорф-Гудман» Соня стояла на невысоком круглом подиуме, а продавцы подносили ей платья и пальто. Предлагали укоротить юбку или подшить рукава. Опускались на одно колено, надевали ей туфли. Илан купил Соне бирюзово-зеленый купальник в старомодном стиле, раздельный, с оборками, на случай, если они поедут в Портофино; старомодный бюстгальтер сливового шелка и трусики вроде шорт, достающие до пупка; приталенное платье ниже колен из малиновой шерсти; короткие сапожки из розовато-лиловой замши, нежной, как кролик, и сумочку в тон; старинную гранатовую брошь и бледно-сиреневое с длинным ворсом пальто по фигуре на замену тому горчичному, что Мари раздобыла на церковной благотворительной распродаже. Пальто было как живое, оно обтекло Соню сверху донизу. Продавщицы поздравили Илана: «Леди прекрасна!»
Соня взглянула на себя со стороны и поняла, что обратилась в мать Илана, когда та была молодой, только на этот раз источающей ему ласки и похвалу. Илан сказал: «Не двигайся, дорогая», – и сфотографировал ее своей «лейкой».
В тот день, когда они купили сиреневое пальто, магазин был пуст, потому что это был день экономического коллапса. Продавцы держались как ни в чем не бывало, словно дворецкие в разваливающемся особняке, тогда как маленький новостной экран в лифте показывал панику по всему миру, биржевых трейдеров, хватающихся за рты, рынки в апокалиптически свободном падении. Сбережения обнулялись, пенсионные фонды банкротились в считаные часы. Но крах не затронул Илана, потому что он был слишком богат, и никак не сказался на Соне, потому что она была слишком бедна.
На верхнем этаже универмага находилось кафе, откуда открывался такой свысока вид на Центральный парк, что город выглядел не как город, а как иллюстрация к самому себе. Они пили шампанское, глядя вниз, на колышущуюся, искрящуюся листву, и Соня, уверенная в своей необычной красоте, подчеркнутой новым платьем, сказала Илану:
– Знаешь ли ты, как тебе повезло, что я здесь? В эти месяцы, пока ты не звонил, я могла выйти замуж за внука полковника из Аллахабада.
– Кто такой?
– Внук друга моего деда. Дед спросил моего отца, мой отец сказал, почему бы и нет, из этого может что-то да получиться, и они начали выяснять, что по этому поводу думает парень.
Илан так хохотал, что задрыгал ногами:
– О, мне следует держать ухо востро! Знаю я, знаю такие истории. Вот что происходит, когда у тебя подруга-индианка – она съездит на недельку домой, повидаться с родными, а возвращается замужем.
Чем там дело-то кончилось с этим предложением? Соня поняла, что ей так и не рассказали, а она и не спрашивала. Ей и знать не хотелось, ей было все равно. Ее жизнь снова обрела интерес. Она сказала: