Страница 44 из 61
Лето подходило к концу, когда среди дня в галерее зазвонил телефон.
– Соня! Это я! Я здесь! Я в Нью-Йорке. Когда ты сможешь приехать? Давай немедленно! Я у себя в квартире, – сказал Илан.
– Почему ты не звонил мне все это время?
– Не ворчи! Давай лучше радоваться тому, что скоро увидимся. Я ездил рисовать – и, поверь, я так по тебе скучал! Но я молодец, не так ли? Я знал, где тебя найду, я знал, что Лала за тобой присмотрит!
Почему Соня поверила ему? Но ведь поверила же, поверила, что их веселая и уединенная жизнь, их невинная и жутковатая жизнь, их существование на волшебном острове, словно на картине, словно в книжке, сможет начаться заново.
Она пораньше ушла из галереи и поехала на метро туда, где Нью-Йорк был оседл и богат: широкие полосы чистых, светлых, как песок, тротуаров, и швейцары в униформе, сидящие за высокими стойками в мраморных вестибюлях. Она подошла к изящному зданию из известняка, украшенному причудливой башенкой с видом на Гудзон, нажала слоновой кости кнопку на латунной панели с надписью «де Т.-Фосс», услышав осиное жужжание, толкнула тяжелую стеклянную дверь, обрамленную кованым узором в виде лилий мадонны, шагнула в золотистую полутьму холла. Когда лифт поднялся на самый верх, двери раздвинулись прямо в квартиру Илана – и она оказалась в его объятиях, мгновенно вспомнив прикосновение его рук, то место у него между ухом и шеей, куда точно угодил ее нос, тот самый запах лимонного мыла.
– Я думала, ты исчез навсегда! – пробормотала она с глазами, полными слез.
– Я же здесь, почему ты плачешь?
– Я счастлива.
– Я вижу – и я тоже!
Он уже сбрасывал с себя одежду. Рубашку швырнул направо, брюки – налево, носки – на лампу, а трусы – в заходящее солнце. Соня задрала платье и стянула его через голову. Все было так же празднично, как в первый раз. Они любились в гостиной, в спальне, оклеенной обоями с необычным узором из плодоядных летучих мышей, и, наконец, в душе. Позже она прошлась по квартире, отметила, что полы паркетные, есть комната для прислуги и кладовая, а когда выглянула в окно, увидела реку и буксир со звездой на носу и звездой на корме, а вдалеке – мост Джорджа Вашингтона, все в целом этакое задумчиво-грустное, совсем как на гравюрах Хокусая. Илан открыл окно, выветрить пряные испарения секса, и они услышали рев города, сопряжение нарастающих, набирающих силу шумов.
– Прислушайся! В Бомбее я жил на самом верху «Таджа», открыл окно и услышал вот точно то же, львиный рык мегаполиса. То же и в Мехико. Я такое люблю. Оно дает силу.
Держась за руки, они пешком отправились ужинать. Воздух над Гудзоном, теплый, отдавал малярийным болотом.
– Я боюсь, что в Нью-Йорке все станет по-другому. Тут не тот замкнутый мирок, что был у нас в Вермонте, – сказал он.
– Нет, все будет по-прежнему, – сказала она.
– Почему?
– Потому что мы прежние.
– Да. Когда я увидел тебя, моей первой мыслью было: «Ах, вот она, моя Соня!»
– Где ты был все это время? – спросила она.
– Прямо перед Нью-Йорком – в Цюрихе, навещал родных.
– В Цюрихе!
– Да. А ты что думала? Что мне некого навестить, что в моей жизни есть только маленькая босоногая индианка?
Какая-то дама вышла из здания со своим бульдогом, постояла, пока собака принюхивалась – всей мордой, потому что носа ей не досталось, – и сказала им:
– Вы красивая пара!
И снова они погрузились в свой личный мир. Илан, предчувствуя успех, мало кого к себе подпускал, в точности, как подметил Матиас; базис заоблачной славы, которую он себе запланировал, состоял в том, чтобы держаться в стороне от толпы. Иногда он ходил один повидаться с кем-то из прежних знакомых или из мира искусства. Возвращался расстроенный до тошноты.
– Зачем я пил? Я нервничал, мне было не по себе, я думал: «Дай хоть немного повеселюсь, может, мне станет проще», – но нет, они все глупцы. Это город банкиров, провинциальное местечко. Почему ты не предупредила меня, чтобы я не ходил, почему не напомнила мне?
И немало времени уходило на то, чтобы он отогрелся, утешился своими фотографиями, книгами, кассетами с фильмами и звукозаписями, вырезками из журналов, нужными, чтобы клеить коллажи, находками с блошиного рынка – игрушечной музыкальной шкатулкой, волчком – чтобы вернуть ему охоту работать над тем, что он сейчас писал. Пункты в перечне своего художнического инвентаря он приправлял эпитетами, навевавшими ассоциации с местами или эмоциями: «марена коричневая», «сенека», «терра росса» (глубокий розово-розовый с терракотовым оттенком), «японская белая», «капут-мортуум пурпурный». Некоторым краскам дал имена сам: «ураган на Юкатане», «бабушкин платок», «лиловая смерть отца». Мастерская его находилась в Митпэкинге, бывшем районе скотобоен; там, рассказывал он, грузовой лифт поднимает тебя к виду на город, который неустанно бурлит. Оттуда Нью-Йорк выглядит пока еще совершенно как во времена Эдварда Хоппера, не меньшего знатока священного света, чем старые мастера. Солнечный луч, задевший трубу красного кирпича, вызывает того же рода нестерпимый зуд, что и свет на «Мадонне с младенцем». Того рода зуд, что у читателя, вожделеющего писать.
– Отчего это на полотнах Хоппера все так одиноки и безутешны?
– Оттого, что таким он себя и чувствовал. Ничем больше не объяснить.
Сонино сердце было как полотно Хоппера. Ей еще предстояло дождаться, когда ее пригласят в мастерскую Илана.