Страница 40 из 61
По садам Лоди Бабита шла бодро, ускоряясь, когда намеревалась сделать обгон, крича «Направо!», чтобы предупредить, что приближается к гуляющим справа, или «Налево!», если планировала опередить их слева. Гуляющие же неизбежно пугались, поскольку сроду о таких правилах не слыхали, и бросались врассыпную, как безмозглые птицы, а она поторапливалась себе по тропкам, огибавшим гробницы, увенчанные тюрбанами и датируемые пятнадцатым веком. А когда Паша́ изо всех своих сил рвался подтащить ее к пруду, полному вряд ли так уж очищенных сточных вод, люди останавливались посмеяться над богатой женщиной, которую унижала ее непомерно дорогая собака. И вот, оттаскивая упирающегося Пашу от пруда – она знала, что, если ему удастся залезть туда, он будет упрямо торчать в мутной жиже, кишащей личинками комаров, до наступления темноты, – она увидела, как какой-то джентльмен мочится в розовый куст, и набросилась на него: «Как вам не стыдно! Из-за таких, как вы, наша нация деградирует!»
Он поспешно застегнул молнию, но однако же жизнеутверждающее обычно занятие – обгонять других пешеходов и вступать в перепалку с мужчинами, писающими в общественных местах, – этим вечером ее угнетало. Может, из-за погоды, которая приводила в уныние: душная, плесневелая, сумеречная. Может, дело было в пластиковых тарелках для пикника, разбросанных по пенистой поверхности пруда: они не тонули; или в противном факте, что из кустов торчали ноги влюбленных, верхние части которых, сплетенные, были спрятаны за листвой, скрывавшей поцелуи. Захотелось и их тоже спугнуть, как спугнула она писающего мужчину. Или, может, утомила долгая поездка до парка в вечерних пробках, когда разъезжается по домам офисный люд, – все бенефиции для здоровья, которые она могла получить, сделав полтора круга по садам Лоди, свелись на нет парами бензина.
Придя домой, Бабита приняла душ. Из труб установленного на крыше бака, вода в котором весь день грелась на солнце, с мгновение лил почти кипяток, но в конце концов подача пошла с глубины попрохладней. Припудрясь тальком «Дримфлауэр» марки «Пондс», она уселась за ужин, в процессе которого блюла протокол, который сама же установила и который состоял в том, чтобы попеременно то хвалить прислугу, то критиковать, с целью и обучить, и ободрить:
– Рыба прожарена правильно, с хрустящей корочкой, но пудинг тяжеловат.
Хорошими поварихами девицам не стать, как их ни дрессируй, – все равно будут бездумно совать специи куда попало и на готовку смотреть как на повинность. Винита сверкнула глазами. Бабита почувствовала, что вскипает.
– Почему ты так на меня смотришь? Ты что, не слышала, что я сказала?
– Хаа[17].
– Что «хаа»?
– Джи хаа.
– И что я сказала? Повтори, что ты услышала, чтобы я была уверена, что ты меня правильно поняла.
– Джи хаа, тетушка, пудинг должен быть не таким плотным, – сказала Винита.
Бабита уловила насмешку в тоне.
– И не смазывай волосы этим маслом, от него весь дом пахнет, как лавка эфирных масел возле Джама-асджид[18].
Младшая, Пунита, росла настоящей красавицей. Бабита понаблюдала, как она наполняет водой собачью миску.
В последний раз, когда Мурад Хабиб, муж ее соседки Сары Хабиб, зашел к ним, он обратил внимание на Пуниту. Попросил показать домашнее задание по английскому, усадил ее к себе на колени. От нее требовалось назвать четыре вида лодок, и она отлично справилась с заданием: корабль, каноэ, каяк, яхта. Она написала рассказ под названием «Мисс Кошка и мисс Мышка». Она была в туристическом походе по национальному парку Корбетт, где на песке у реки увидела отпечаток тигриной лапы. Настоящий тигр покажется, выйдет к тебе, только если ты важная персона, американский президент, например, или болливудский актер. Все это она усвоила и пересказала Бабите.
Бабита приметила нечто подозрительное в том, как мистер Хабиб обнимал Пуниту, бормоча: «Дорогая девочка, дорогая, дорогая малышка, не бойся дядю, милая».
Бабита сказала мистеру Хабибу:
– Пожалуйста, не приводите девочку в гостиную и не сажайте ее к себе на колени. Она зазнается и начнет смотреть свысока на свою семью.
Ночью Бабита извертелась от несварения, и ночная рубашка вся сбилась и обмоталась. Она слушала, как сторож стучит своим деревянным посохом и дует в свисток, совершая обход, и думала, что если кого эти действия и оберегают, так только самого сторожа: воры по его свисткам понимают, где он находится, и, значит, можно спокойно залезть к тем, кто живет от него в данный момент подальше. А с другой стороны, если б в его обязанность не входило маршировать и свистеть, он мог бы мирно себе дремать. Она включила лампу. После смерти мужа, случившейся, когда ей было тридцать три года, они с Санни какое-то время делили постель. Но однажды Санни, ни слова ей не сказав, вернулся в свою комнату. Это страшно ее расстроило, но выразить свое огорчение она никак не могла. Никакому рациональному объяснению такая ее реакция не поддавалась. Они целую неделю не разговаривали, ни один из них больной темы не коснулся ни разу. И только годы спустя Санни взорвался: «Я тебе не супруг. Ты должна позволить мне быть собой. Это нечестно!»
Пришлось отпустить его в Нью-Йорк, пусть сам устраивается, как хочет.
Бабита поискала, где же стакан с водой. Она слишком хорошо понимала, что не дает ей покоя. И нет, дело не в наглости Вини-Пуни и не в слишком тяжелом пудинге. И не в людях на стройплощадке с их бедностью, показанной крупным планом. И не в шатком положении вдовы в семье, которая против нее объединилась. И не в аммиачных испарениях от мужчин, писающих в парке. И не в торчащих из кустов ногах милующихся влюбленных.
Нет, задевала, леденила кровь фотография, которую она вложила в письмо Санни. На фотографии было четкое, пантерье лицо Сони: густые брови и полыхающие глаза, в глазах печаль и вызов, горечь и порицание, а сочный рот, уголки вниз, налит укоризной.
Две недели спустя, на рассвете, когда в Дели и по всей стране вдовцы и вдовицы названивают по телефону, чтобы убедиться, что они не одиноки, хотя ночь указала им на обратное, Бабита набрала номер Санни на аппарате, стоявшем на прикроватном столике.
– Санни, – сказала она. – Санни, ты получил это дурацкое письмо?
Вороны за ее окном вскинули свои зловещие крылья и подняли грай. Скоро солнце возьмет власть в свои руки, к тому времени все будет высечено из камня.