Одиночество Сони и Санни

Глава 12

Из дому Бабита Бхатия вышла, устремив свой носик, похожий на клюв птички бюльбюль, до упора вправо, и дядя Рави, выходя из своей двери, свой короткий и толстый нос обратил вправо. Возвращаясь, она резко отвернула свой бюльбюль-носик влево, и дядя Рана, глядя из своего окна, поворотил свой распутный носище влево.

Выходила, собственно, Бабита за почтой. Забрала ее у ворот и, занеся в гостиную, вскрыла серебряным, с резным орнаментом ножом для писем конверт, который пришел от полковника. Прочитав послание и рассмотрев Сонину фотографию, фыркнула, подумала, не выбросить ли письмо, и обратилась вслух к призраку своего мужа:

– Ратти, когда Санни женится, – сказала она, – я стану еще более одинока, чем даже сейчас. Ты не позаботился обо мне! Разве это та страна, где женщина в силах справляться сама?

Она встала перед туалетным столиком и оглядела себя в трельяж. Не слишком ли, для ее лет, кричаще розовое у нее сари? Ей сорок девять, кожа все еще бархатистая, как лепесток магнолии, профиль – по-прежнему четкий, ничего не оплыло. Она точно знала, что одна из причин, по которой Ратан женился на ней, состояла в надменной элегантности этого профиля. А Бабита – что ей хотелось получить от Ратана?

Ей хотелось его отца. Она восхищалась богатством и авторитетом патриарха. Ее первые подарки – шелковый галстук, одеколон «Брют» – предназначались не мужу, а свекру. Свекор, в свой черед, восхищался ее присутствием духа. Взаимная склонность, которой было не скрыть, превосходила рамки приличий, приводила в ярость свекровь и сломила мужа. Но вряд ли это такая уж редкость в обширной семье: один вид любви перерастает в другой, девушка выходит за юношу и вливается в домашний круг мужа, где правит его отец, свекор тайно влюблялся в невестку, жена – в деверя, подросток – в тетушку, вдова – в своего сына.

Злясь на то, что чувствует себя старой, когда еще молода, Бабита села за письменный стол и, чтобы развеять угрозу, посмеявшись над ней, составила сопроводительную записку к предложению договорного брака для Санни. Однако, пока писала, ее неудовлетворенность усилилась. Как безрадостно копить мысли и шутки впрок, для будущей компании, как хлопотно встраивать их в письма. Как славно, когда можешь оживить сонный день, поболтав с кем-то о пустяках. Ведь не проблема найти собеседника, с которым можно обсудить вопросы серьезные: правительственный скандал там или что сезон дождей затянулся, – но мелкие, сиюминутные наблюдения не запасешь, чтобы поделиться потом, потому что даже не осознаешь вполне, сколько смысла они придают жизни, пока не проговоришь вслух, что в них так веселит, удивляет, пугает и умиляет. Вид, например, муравья, который, похоже, доблестно нес на спине погибшего товарища-солдата; не опасно ли принимать ванну, если знаешь, что бродячие обезьяны, которых подкармливают в близлежащем храме, плещутся в резервуаре с водой; не слишком ли ядовит розовый оттенок у сари.

И снова обратилась она к покойному мужу: «Ратти, я была неправа, что не любила тебя. Я была неправа еще до того, как ты взял и зачем-то умер, – я готова это признать».

Люди умирают от сердечного приступа, а на самом деле, втайне, от разбитого сердца. Но жизнь состоит из времен года, времена года сменяются, и эмоции сменяются тоже. В то короткое время, что Ратан находился в больнице и врачи пытались спасти его, Бабита, атеистка, молилась: «Дорогой Боже, прошу тебя, пусть он живет, и я обещаю, что буду любить его и верить в Тебя». Но он умер.

Ратти, не умирай. Если ты умрешь, умру и я. Если ты не умрешь, я полюблю тебя, обещаю!

Выйдя из спальни на террасу, увитую бугенвиллеей, Бабита посмотрела на строительную площадку через дорогу. В первые годы, когда в Дели принялись перестраивать одноэтажные бунгало в многоквартирные дома, жилые здания повыше делились на три квартиры, но теперь стали, прибавив этаж, делить на восемь квартир.

Рабочие трудились, а их дети сидели верхом на дренажной трубе, для устойчивости подпертой кучей песка. Раскачиваясь из стороны в сторону, они пели песню на языке, который Бабита определить не смогла. Откуда они взялись, откуда приехали? Волосы рыжеватые, нечесаные, животы раздуты от недоедания. Она вдумалась – и сама поразилась той своей мысли, что с чего бы им петь, этим бедным, неухоженным детям. Но они, заметив, что Бабита смотрит на них, десятью озорными лицами заискрились в ее сторону; слишком юны, чтобы осознавать, что жизнь им недодала.

На краю стройки, на веревке для сушки белья, болтался между тряпьем сероватый лифчик, похожий на сброшенную змеиную кожу. И снова, как с песней, которую распевали дети, Бабита удивилась сначала, а потом спросила себя: она что же, считает, что у бедных женщин и лифчика быть не может? Точно так же она не знала, носят они такие же трусики, как она, или нижнее белье старого типа, какое носила ее бабушка и какое, вероятно, до сих пор носят крестьяне по деревням. Она понятия не имела, как они моются. Где у них вообще ванные с туалетами. Куда они вообще ходят?

На вид женщины были красивые, если закрыть глаза на их бедности, да и в целом общеизвестно, что, чем ты богаче, тем уродливей и хуже воспитан. Так воздействуют коррупция и агрессия – и в итоге получаешь лицо, которое заслужил. Взять хоть дядю Рану, его жабье тело, его брыли и подбородки, его заплывшие глазки, его в красных прожилках нос. То, что она воротила свой носик, проходя мимо, вовсе не означало, что она не видит, какой нос у него!

Она вошла в дом, побрызгала дезодорантом подмышки и крикнула: «Вини-Пуни, спортивные туфли!» Затем, подтянув сари повыше, зашнуровала их, надела поводок на собачку Пашу́ и только совсем уж готовая отправиться на вечернюю прогулку, прихватив запечатанное письмо, помедлила. Стоило ли оно того, расстраивать Санни из-за девушки, которая его не заинтересует?

Однако ж, чтобы лишний раз доказать себе свое благородство – в конце концов, ее это письмо переслать попросили! – отдала конверт Вини-Пуни, пусть те отправят по почте.

– И не стройте глазки водителям, – предупредила она.

Винита насупилась, потому что это водители строили ей глазки, а не она им.