Страница 8 из 21
— Вы сейчас серьёзно? — осведомился он.
Капитан не смутился ничуточки.
— Абсолютно серьёзно. Никаких провокаций. Я бы хотел, чуть перефразируя Каммерера, внушить вам тревогу по поводу нашей неподготовленности в вопросе образования на территории СССР зон, тождественных описанной вами в «Пикнике на обочине». Неподготовленности государственных служб и организаций. Внушить настоящую тревогу.
— Вы серьёзно? — повторил Стругацкий. — Целое секретное ведомство ЦеКа вот этим вот занимается?
— Очень плотно занимается. И зверски секретное ведомство, Аркадий Натанович. Я ведь даже фамилии вам своей не могу сказать, представьте себе. Зовут меня Кирилл.
Стругацкий снял очки и закусил дёснами дужку.
— Вы ведь понимаете, что это, так сказать, только на розыгрыш и тянет? — Он посадил очки обратно на нос и обвёл рукой круг себя: — На дорогостоящий розыгрыш, это я признаю. ЦеКа Кэпээсэс, Михал Сергеич собственной персоной прямиком от вас выходит... рекомендует вас... книжки такие замечательные у вас повсюду навалом, всё ГэБэ работало, наверное, скупало за золотые рубли. Луна в углу какая у вас замечательная, а уж декорация из нашего сценария на стене — так это просто высший сорт, чистая работа. Прекрасно сделано! Но вы серьёзно полагаете...
— Какая декорация из сценария? — спросил капитан удивлённо, и именно тут, из-за этого неподделанного удивления, Стругацкий разом вдруг ему поверил.
— Вот эта, со спиралями, — сказал он, по инерции обличающе, и показал рукоятью трости.
С полминуты капитан смотрел на аппликацию. Было видно, что он и взял бы в толк, но информации недостаточно.
— Я не понимаю, о каком вашем сценарии идёт речь, Аркадий Натанович. Это было сделано до меня, не мной. Давно, несколько лет назад, я не знаю точно. Тот человек погиб.
— А как была его фамилия? — бухнул Стругацкий, потому что не знал, что тут можно сказать.
Капитан почесал бровь ногтем большого пальца. Брови у него были тёмно-русые, без седины. Да, он походил немного на портреты Булгакова, складки от крыльев носа вниз, форма лица, всё это, конечно, Стругацкий давно проассоциировал, и даже какой-то план действий наметил, как, значить, дать шутникам по заду, мнэ-э, мешалкой… но вот это его, капитана, удивление про сценарий и спирали... Учат же их специально, вот что... Не терять бдительности! Да не может ему быть двадцать шесть. Что я — не видал нынешних молодых? Два слова не свяжут...
— У него была та же фамилия, что и у меня сейчас, Аркадий Натанович, — непонятно ответил наконец таинственный капитан на странный вопрос. — И она секретна. Нет, ужасно это сложно. Даже Бромберг ваш не помогает... Как же быть-то? — спросил он у себя.
— Секундочку, товарищ капитан! — сказал Стругацкий, которому пришла в голову спасительная, как ему показалось, идейка. — Давайте-ка проясним. Так. — Он построил в голове вступление и вступил: — Я, в общем, охотно верю, что любое правительство любой цивилизованной страны имеет военные и дипломатические планы на случай, так сказать, прилёта иного разума. Возможно, для составления таких планов привлекаются и писатели-фантасты. Но вы очень конкретно называете наш «Пикник», нашу Зону. Хорошо. Вот я вам вот что предлагаю, товарищ капитан, в этой связи. У нас в этой повестушке был один абзац про Зону в Сибири, его отовсюду выкидывали. Один абзац, всё, что мы придумали про советскую Зону, больше ничего не было, даже в разговорах. Могу выдать вам без отдачи экземплярчик машинописи, где этот абзац есть, или даже просто листочек оттуда. Можно прямо сейчас и поехать. И вам хорошо, и мне. А? И расстанемся, довольные друг другом.
В этот момент на столе под книгами зазвонил телефон. Стругацкий замер. Капитан, удивлённо вздёрнув брови, вытащил из книг белую трубку, сказал: «Слушаю вас» — и, действительно, стал слушать. Дослушав, он сказал в трубку «Ожидайте», прижал трубку к груди и сказал:
— Это вас, вообще-то, Аркадий Натанович. В приёмной скандалит ваш врач. Он вас сопровождает, как я понимаю.
— Так, ну да! — сказал Стругацкий, выпрямляясь. (Юра может, это он молодец.)
— У меня к вам нижайшая просьба, Аркадий Натанович, — сказал капитан. — Вас приглашал сегодня сюда некто капитан Лебедин Дмитрий Фомич, инструктор ЦК по общей культуре. Порасспросить о ваших впечатлениях от поездки на симпозиум фантастов в Брайтон. Не завербовали ли вас там ненароком любители зарубежной фантастики. Ну и вообще. Хорошо?
— Капитан по общей культуре? Да с удовольствием, я же не сумасшедший анекдоты про ловцов пришельцев из ЦеКа по Москве разносить, — произнёс Стругацкий. — Но что мне Юре-то конкретно сказать по времени? Когда вы меня отпустите? — Стругацкий вспомнил. — Ему на дежурство к двум часам дня вернуться надо, а он меня привёз.
— Скажите, что пока неясно. В любом случае я вас лично доставлю домой на автомашине.
— А который сейчас час? — спросил Стругацкий, вертя головой. — У вас как-то часов тут не висит... Странно.
— Сейчас шесть минут первого, — ответил капитан как будто наизусть. — Сейчас с ним поговорят, подзовите его, — сказал он в трубку и протянул её через стол Стругацкому. У трубки был заграничной длины витой шнур, оказывается, не натянулся, а свободно лёг на книги, и ещё вольготно сидеть, разговаривая, хватило.
— Юра! Алё! — сказал Стругацкий.
— Аркадий Натаныч, что там у вас, где вы? Я…
— Ты погоди, ты меня послушай... Тут у меня, значит, про Брайтон беседа, а ты меня не жди, а прямо езжай на своё дежурство. Меня обещают доставить на машине. Да и вообще, день на дворе, деньги есть, доеду, если что. Тут нормально всё, никто меня не пытает. Деловой разговор.
— Я дождусь.
— Ну, сам смотри. Просто я не знаю, сколько ещё. Ты ехал бы спокойно. Я из дому позвоню тебе.
— Как самочувствие?
Стругацкий, как привык при этом вопросе Юры, послушно прислушался к себе и вдруг запнулся. Он чувствовал себя прекрасно. Нет, на самом деле прекрасно. Прекрасно и странно. Он потрогал колено. Или просто странно... Или странно, потому что прекрасно?
— Отлично моё самочувствие, — упавшим голосом сказал он, думая одновременно, что надо было сейчас соврать.
— Сэнсей!
— Да нет, я правда... Серьёзно, отлично чувствую. Ей-богу. (Он вспомнил, где он находится и что тут творится, и заторопился.) Всё, Юра, давай, отбой, неудобно. Ах да, адидас, адидас!
— Я дождусь!
— Ты лучше езжай. Всё, отбой.
Стругацкий отдал трубку и замолчал, сложив губы трубочкой. Потом встал и прошёлся до двери, вернулся, сел снова. Потрогал колено.
— Странно, — сказал он.