Страница 4 из 21
Пока Стругацкий возился, шмоная самое себя, задними мыслями думалось, что по логике пространственного ощущения эта закодированная стальная дверь ведёт-то наружу! Она же в наружной стене явно, тут же явно торец здания, с лестницы же очевидно было. (Или не очевидно?) Часы, значит, достучат, дверь откроется, телекамера кому-то покажет меня, где-то сверят изображение с фотографией в деле, несколько рук подпишут торжественный акт опознания — и вежливый старлей, скрипнув напоследок особенно громко, подпихнёт в спину... Пять-шесть этажей свободного падения до котельной с уютно гудящей топкой пронесутся незаметно. И пожалуйте бриться. Где упадёт эта стрела, там и похороните бедного Робин Гуда. Чёрт знает, что такое! Вот и спички, и расчёска тоже вот.
Старлей, скрипнув совершенно как поезд тормозит, поворотился «кругом», к Стругацкому передом. Лицо и у него было покрыто испариной. Стругацкий насупился. Он был готов ко всему. Ни на жизнь, а насмерть.
— Видимо, придётся обождать, товарищ Стругацкий, — доложил старлей озадаченно. — Что-то не отвечают. А должны ожидать… Будем ждать указаний.
К этому Стругацкий готов не был. Только не торчать здесь, где ничего нет. Трость у меня хорошая, крепкая, четырёхгранная, подумал он, возьму и как врежу сейчас тебе, Сусанин на задании, поперёк хребта. А что, я старенький фантаст, мне можно. Потом камеру расколотить к едрене фене потщательней, а потом на лестницу, пару гранат вниз, в пролёт, — и прорываться. Врёшь, не возьмёшь, вот только очки предварительно протереть нужно. Опять. И действовать. Смело, решительно, по-большевистски. Как же у них тут душно, сил нет. И Юра, он ведь в машине не усидит, он будет бегать взад-вперёд по морозу снизу-вверх по площади, ему же на работу ещё, а к вечеру скандал поднимет наверняка... Международный.
— Долго я ждать не могу, товарищ старший лейтенант, — сказал Стругацкий строго. — Не на чем и присесть тут!
— Придётся, товарищ Стругацкий, — возразил старлей ещё строже. — Вы паспорт приготовьте заранее всё-таки, — напомнил он.
Стругацкий демонстративно-независимо похлопал себя по груди, сдвинул шапку на затылок, навалился на трость, выдвинул нижнюю челюсть дальше усов и прикрыл глаза. К стенам не прислоняться, по помещению не слоняться.
Неужели же всё-таки из-за Брайтона этого вонючего меня сюда дёрнули? А больше-то — что? Дочь, оптимистка, считала, что да, именно из-за Брайтона. Крыса — что из-за чего-то нашего, специального, потягостней, неизвестного и непредставимого. А на дворе-то перестройка, мать-перемать, на дворе новое мы̀шление! Открытость и свобода! А тягают, как маленького. Надо было Боре позвонить, надо. Почему не позвонил, ведь хотел? Чёрт знает, почему. Не позвонил, и всё... Зачем тогда вообще нас выпускали? Больше никогда, ни в жисть, никуда. Если только в Монголию. Надо было наплевать и не идти. Пусть бы сами являлись, коль у них свербит. Давненько меня не вербовали... Почему-то вспомнилась история с рентгеновскими обысками в квартире покойного «шефа» Иван Антоныча5. Сама собой выскочила на поверхность памяти, как поплавок, когда рыба сорвалась. При чём тут это-то, мать-перемать? Не в комитет же вызвали, как Бориса...
Вообще комитетчики любят частные оперативные квартиры. Или отели. Или уж сразу в гости, вдвоём, и от коньячка не отказываются, и сколько нальёшь —столько и выпьют. А сами меня не поили на этих встречах, ни одна сволочь ста грамм не налила... Если б допрос — это бы на Лубянку. Или нет? Зачем сюда, в ЦК?.. Да что я придумываю за них, подумал он вдруг. Да пусть они подавятся. Это же вообще всё моча, кто вызвал, зачем вызвал, почему вызвал, — настоящий-то вопрос, серьёзный, мирового уровня философский вопрос таков: где у них тут сортир?
Больше получаса я не выдержу, это точно. А то и меньше не выдержу... Хоть бы табуретку поставили, суки, хоть бы ящик из-под пива. Пьют же они здесь наверняка, невозможно ведь сидеть в этих стенах и не пить запоем! Не закинуть ли нитроглицеринчику? Или валидолу? Валидол вкусней.
В одиннадцать сорок две где-то — как будто за тридевять подземелий отсюда — залпом грохнули засовы, провернулся цепной барабан, грянули торжественный печальный сигнал фанфары титановых петель, и стальная дверь пришла в движение. Старлей слова не успел вымолвить — разъярившийся в ожидании страстно жаждущий в туалет писатель, перехватив трость подмышку набалдашником перёд себя, в другой руке, как кинжал, по-сицилийски, в ладонь, сжимая горячий паспорт, ринулся вперёд. И дверь распахнулась перед ним настежь, открывая вроде бы тамбур, узкий наподобие корабельного, и там, в тамбуре, в сумраке мелькнул масляный блик на лысине ленинским аллюром несущегося навстречу человека, и Стругацкий, не в силах затормозить, налетел на этого лысого, толкнул его животом и с размаху встал ему на ногу.
— ********! — воскликнул лысый, но не матом.
Хорошо, что боты надел, а не чоботы английские, с подошвой, подумал Стругацкий. Тогда бы у него перелом плюсны, а мне век воли не видать. Кого же это я, да так удачно?
— Э-э-э... — сказал он, силясь отступить, хотя бы сойти с мягкой отдавленной ноги, и дополнительно топча её. Назад ходу не было: мощно подпирал старлей, сопя, скрипя и лязгая, как танк, не давая табанить.
— Товарищ Стругацкий! — отчаянно крикнул старлей прямо в ухо.
Отдавленный лысый молчал и бился всем телом о живот Стругацкого.
— Э... Я прошу прощения! — сказал Стругацкий, силясь сориентироваться. Перед ним в тамбуре ведь не только этот лысый с отдавленной ногой был, их было двое спереди, этот лысый в очках, на кого он налетел, и за ним какой-то квадратный, через лысину первого с сопением упирающийся Стругацкому в грудь ладонями. Видны оба были контражуром, на фоне освещённого коридора. Тамбур был узкий и длинный. Лысый отчаянно, молча и безуспешно возился. Ладони второго были огромные и каменные.
— Вот это, так сказать, хорошенькое дело! — закричал, наконец, лысый, прекращая сопротивление. — Валера, да убери ты руки свои, выпусти меня назад!
— Слушаюсь, — сказал квадратный близко и жарко. Огромные манипуляторы в пиджачных рукавах отодвинулись, втянувшись. Перед Стругацким образовалось свободное пространство, ногу из-под него выдернули. И сразу стало светлей.
— Ну проходите же, товарищ! — сказал знакомый голос, весьма недовольный.
Стругацкий шагнул из тамбура в предстоящий коридор. Его ждали. Горбачёв, потирая грудь под галстуком, а пострадавшую ногу поджав, смотрел на Стругацкого с удивлённым любопытством, раздражённо, но не зло. Родимое пятно у него на лысине действительно было.