Страница 3 из 21
— Да когда ж это кончится? — вопросил Стругацкий, остановившись бездыханно без всякого уже повода и вытирая влажный лоб под влажной шапкой влажным платком. Сил не было никаких.
— Ещё немного, товарищ Стругацкий, — сказал старлей с прорвавшейся просительной ноткой. Старлею хотелось сопровождаемого товарища пришпорить, но это было невозможно: товарищ не волынил, исправно шагал, кряхтел, не жаловался, — трудился честно. И прибыл же к означенному в повестке первому подъезду товарищ с запасом, без пятнадцати одиннадцать, для другого маршрута этого бы хватило. Нет, не придраться к нему. Жалко было его. Но всё же они опаздывали, и опоздание было неизбежным, и к сопровождающему могли быть применены санкции. Загадочно, конечно, почему товарища Стругацкого решили пустить от первого подъезда, а не от четырнадцатого, с переулка, где идти было — один коридор, одна лестница. Но начальству видней, или кто-то перепутал, что чаще всего одно и то же. В любом случае, недовольство будет изыскано и выражено, а недовольство всегда имеет продолжение, и сопровождающий был раздражён.
Что опаздывает, понимал и Стругацкий. Придётся оправдываться, а оправдания лишь отягощают. И, главное, противно же!.. Бесчисленные циферблаты лезли в глаза, стрелки с цифрами на решительно всех, как сговорившись, скакали далеко уже за одиннадцатью, и ни стреляющие по-македонски колени, ни паровозная одышка, ни сгущающийся на очках туман не могли уже исказить видение шеренги аггелов-рядовых с разводящим-Хароном на огневой, — рядовые томятся, Харон добивает папироску до картонки, и винтовочки выстыли уж в пирамиде на адском расстрельном ветру, а приговорённый, разгильдяй, растяпа, несерьёзный человек, опаздывает, и вот уж опоздал, вышло время, ушли все поезда, выдохся спирт… и, когда он всё-таки достигает означенного в приговоре места, — там никого из уполномоченных нет, ров под щербатой стеной Дита засыпан, рабочие в телогреечках цедят бетон из тачек поверх ещё шевелящейся породы, столик с делами унесён, окурки расстрельной команды заветрились... и некто с копытцами, нижних гражданских чинов, подъехав лихо на остове козла, равнодушной скороговоркой зачитывает резолюцию на акте исполнения: вам, Стругацкий А Эн, беспартийный, сочувствующий, мужской, да, не привлекался, состоял, любил, ненавидел, жил, приговорено отныне опаздывать всюду вечно, никогда никуда не успевать, и вот вам бог, а вот порог, аминь, рысью арш-арш!..
Тут вдруг выяснилось, что он всё ещё стоит на месте, превратившемся уже в знакомое место, всё ещё вытирается, всё ещё дышит. Старлей скрипел со всех сторон, с реверберацией. Но пока молчал.
Насколько можно было судить после передыху, место находилось в совершенно другом здании — в административном уроде современной постройки, без никаких приятных сводов, уютных ниш и стен, выдерживающих тараны псов-рыцарей и ядра французов. Момента перехода из дореволюционных палат Стругацкий не запомнил, никаких кордонов с проверкой документов, никаких обычных галерей или волшебных порталов не припоминал, но — отдышался он, глянул вокруг, и сама архитектура возопила.
— Чёрт знает, что, так, — сказал Стругацкий, складывая и пряча платок, бывший хоть выжимай. — Давайте, товарищ старший лейтенант, ведите уж дальше! Надо же было предупредить, что так далеко, пораньше б явился… Да идите вы впереди, я не убегу никуда.
Старлей, ни слова не сказав, обогнул Стругацкого и рванул, и Стругацкий пошагал следом, крепко держась и за трость, и за перила. Сросшаяся рука немела, но с коленями в сравнение, конечно, не шла. Лестничная клетка была глухой, безоконной, освещалась настенными светильниками, ковровая дорожка под железным нечищеным прутком была как бы не третьего строка службы и пыльноватой вдобавок.
Долго ли коротко ли — поднялись на самый последний этаж, на площадку с вертикальной железной лестницей на чердак. С чердачного люка свисал чудовищный, похожий на медвежий капкан, висячий замок. Простенькие круглые часы над двустворчатой туманного стекла дверью показывали одиннадцать двадцать. Бухало в ушах, но старлей угадал прямо между ударами:
— Пришли, товарищ Стругацкий!
Вот и всё, почему-то подумал товарищ Стругацкий.
— Приготовьте документы, — сказал старлей. — Чуток опоздали. Прошу!
И распахнул дверь.
Стругацкий подчинился и попал в некий тесноватый и низковатый закуток. Стены закутка украшала пожароопасная лакированная рейка, модная у нас там, где победней. На потолке больше гудел чем светил двухсветный ребристый трубчатый прибор. Кроме двери на лестницу здесь было ещё две.
Та, что вела прямо по ходу, была обита всклень со стенами той же лакированной рейкой, и лишь тёмный зрачок глазка в небрежном квадратном пропиле на уровне усов Стругацкого выдавал её.
Дверь налево была намного интересней. Декорированная самоклеющимся шпоном с пузырями массивная стальная плита, а рядом с ней, на стене справа, в аккуратном ящичке плоский телефонный кнопочный аппаратик, а прямо над ней — дивно небольшая красивая телекамера с козырьком. Направленная прямо в душу всяк сюда вошедшего. Очень бы пошёл этой камере красный зрачок.
Никакой таблички.
И ни одного стула. Или хоть снарядного ящика. Один сплошной паркетный пыльный пол.
Старлей, заслонивши клавиатуру собственным телом, звонко щёлкал кнопками. Вводя секретный код. (И задвигались царственно в недрах железобетонных бункеров умащенные солидолом цилиндры, и, пыхнув солидно жёлтым пахучим паром, загудела драконьим ульем главная электронная машина, и на самых главных атомных часах начался обратный отсчёт.) А где паспорт-то мой опять, куда я его сунул, вдруг подумал Стругацкий. Как же неудобно без сумочки для документов! Юра прав, «ничего в руках, кроме трости», но паспорт-то куда я сунул?
Так. Спокойно. Паспорт, в нём повестка в форме «приглашения», членский билет, в портмонете3 пятьдесят рублей в шести бумажках, и «двушек»4 девять штук на всякий крайний случай, и валидола полжестянки, и нитроглицерин в трубочке. Сигареты, спички. Начнём обыск. Ксивы в боковом кармане куртки (чтоб выхватить по требованию моментально). Раз-два. Тут, вот они. Портмонет у души, за пазухой, с ним вместе и медицина. Три-четыре. Там, нащупаны. Полный полевой набор. Сигареты уже хрен знает, где, и плевать на них пока…