Души моей палач

Глава 30

暴风雨后见彩虹，血泪浇灌出爱情；凤凰涅槃终重生，两心合一共此生

"После бури — радуга, кровь и слёзы взрастили любовь; феникс восстаёт из пепла, два сердца сливаются в одно на всю жизнь"

Императорский дворец лисов, три дня после покушения

Ли Яньхуа

Он спит.

Сижу у его постели уже третий день, не отходя ни на шаг. Ем здесь, сплю здесь — урывками, прижавшись щекой к его руке. Слуги приносят еду, лекари меняют повязки, придворные шепчутся за дверью.

Мне всё равно.

Смотрю на его лицо — бледное, осунувшееся, но

живое

. Грудь поднимается и опускается в ровном ритме дыхания. Ресницы иногда вздрагивают, губы шевелятся во сне.

Он отдал мне почти всю свою кровь. Лекарь сказал — ещё капля, и его сердце остановилось бы навсегда. Девятихвостый лис, способный сжечь армию одним взглядом, едва не умер ради человеческой женщины.

Ради меня.

Подношу его руку к губам. Целую каждый палец — те самые пальцы, которые писали мне стихи кровью, которые касались моей кожи с нежностью, которой он не знал двадцать лет.

— Просыпайся, — шепчу. — Пожалуйста. Я не могу больше ждать.

Его веки дрогнули.

— Яньхуа...

Голос хриплый, слабый, но это

его

голос. Самый прекрасный звук во вселенной.

— Я здесь! — хватаю его руку крепче. — Я здесь, я рядом, я никуда не уйду!

Он открывает глаза. Золотые, как рассвет. Золотые, как моё счастье.

— Ты... жива?

— Благодаря тебе. Ты спас меня.

— Нет. — Слабая улыбка. — Ты спасла меня. Давно. В тот день, когда закрыла от кинжала. Нет... раньше. В тот день, когда коснулась моей руки и разбудила мёртвое сердце.

Слёзы текут по моим щекам. Не пытаюсь их остановить.

— Мы спасли друг друга.

— Да. — Он поднимает руку — с трудом, дрожа от слабости — и касается моей щеки. — Мы... одно целое. Теперь — навсегда.

Наклоняюсь и целую его. Осторожно, как хрупкий фарфор. Он отвечает — едва ощутимо, но с такой нежностью, что сердце разрывается от любви.

— Я люблю тебя, — шепчу в его губы.

— Я знаю. Я чувствовал — даже в темноте. Твоя любовь не давала мне уйти.

Тронный зал, седьмой день после покушения

Он настоял на том, чтобы встать.

Лекари протестовали, я умоляла остаться в постели, но он только качал головой.

«Есть дела, которые нельзя откладывать. Дела, которые я должен закончить сам.»

Теперь он сидит на троне — бледный, опирающийся на подлокотники, но с огнём в глазах. Я стою рядом, держа его за руку. Не прячась. Не стесняясь.

Пусть видят. Пусть все видят.

Перед троном — на коленях — двенадцать фигур в цепях. Остатки заговора. Те, кто планировал покушение. Те, кто нанял убийц. Те, кто хотел уничтожить нас обоих.

Среди них — генерал Восточного крыла, казначей империи, три советника старого императора. Лица серые от страха, глаза бегают по залу в поисках спасения.

Спасения не будет.

— Вы знаете, за что вы здесь, — голос Цзюе холодный, как зимний ветер. — Заговор против наследника. Покушение на принцессу. Государственная измена.

— Ваше высочество! — один из советников падает ниц. — Пощадите! Мы были обмануты! Лэн Сыкун заставил нас...

— Лэн Сыкун мёртв уже месяц. Вы продолжили без него. По собственной воле.

Молчание. Тяжёлое, как могильный камень.

— Наказание за измену — смерть, — продолжает Цзюе. — Но я милосерден. Даю вам выбор.

Надежда вспыхивает в глазах заговорщиков. Я сжимаю руку мужа крепче.

— Первый путь: быстрая смерть от моего меча. Безболезненная. Почётная. Ваши семьи сохранят имущество и титулы.

Пауза.

— Второй путь: публичная казнь на площади. Медленная. Ваши семьи лишатся всего — земель, богатства, положения. Три поколения будут носить клеймо предателей.

— А... третий путь? — хрипит казначей.

— Третьего нет.

Одиннадцать из двенадцати выбирают быстрый путь.

Двенадцатый — молодой лорд, двоюродный племянник дяди — плюёт Цзюе в лицо.

— Будь ты проклят! — кричит он. — Ты и твоя человеческая шлюха! Лисий народ никогда не примет...

Он не договаривает.

Цзюе даже не встаёт с трона. Просто щёлкает пальцами — и голова изменника падает на мраморный пол. Чистый срез. Ни капли крови на одежде.

Он всё ещё слаб. Но достаточно силён, чтобы защитить нас.

— Кто-нибудь ещё хочет высказаться? — спрашивает он ледяным тоном.

Тишина.

— Хорошо. Стража, уведите остальных. Казнь на рассвете.

Когда зал пустеет, он откидывается на спинку трона и закрывает глаза. Лицо серое от усталости.

— Цзюе...

— Я в порядке.

— Ты не в порядке. Тебе нужно отдыхать.

— Позже. Сначала... — открывает глаза, смотрит на меня. — Отец хочет видеть нас. Обоих.

Сердце сжимается. Старый император — тот, кто казнил мать Цзюе. Тот, кто требовал нашего развода. Тот, кто хотел моей смерти.

— Зачем?

— Не знаю. Но он умирает. Лекари говорят — дни, может быть часы.

Умирает.

Тиран, сломавший собственного сына, наконец уходит.

— Я пойду с тобой, — говорю твёрдо.

Он улыбается — устало, но с благодарностью.

— Я знал, что ты скажешь это.

Покои умирающего императора

Комната пропахла лекарствами и смертью.

Лэн Тяньша лежит на огромной кровати — высохший, сморщенный, похожий на мумию больше, чем на живого человека. Глаза — единственное живое на этом лице — горят лихорадочным огнём.

Цзюе останавливается у порога. Его рука в моей дрожит — от слабости или от эмоций, не знаю.

— Подойди, — хрипит старик. — Подойди... сын.

Мы подходим. Вместе. Не размыкая рук.

Император смотрит на наши переплетённые пальцы. Что-то мелькает в его глазах — гнев? презрение? Нет... что-то другое.

Сожаление?

— Она спасла тебя, — говорит он. — Человечка. Закрыла от клинка.

— Да.

— А ты отдал за неё кровь. Едва не умер.

— Да.

Долгое молчание. Старик дышит тяжело, с хрипом.

— Твоя мать... — начинает он и замолкает. Кашляет. — Твоя мать тоже любила меня когда-то. Давно. До того, как я стал... тем, кем стал.

Цзюе каменеет рядом со мной.

— Я сломал её. Своей жестокостью, своими изменами, своим безразличием. Она искала любви в других — потому что я не давал ей ничего. А когда нашла... я казнил её за это.

— Зачем ты говоришь мне это? — голос Цзюе мёртвый, пустой.

— Потому что умираю. И не хочу... — ещё один приступ кашля, — ...не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки.