Страница 33 из 73
Слова падают как камни в пропасть. Ничего не чувствую.
Мои слова. Те, что говорил о себе двадцать лет.
Теперь она их произносит.
— Врёшь, — шепчу.
— Зачем мне врать?
— Потому что всегда чувствовала слишком много. Не могла просто перестать.
— Могла. — Убирает моё лицо от своей щеки спокойным движением. — Когда боль становится невыносимой, тело защищается. Отключает чувства. Вы же знаете этот механизм, ваше высочество. Прожили с ним всю жизнь.
Боль становится невыносимой.
Я сделал её боль невыносимой.
— Яньхуа...
— Ли Яньхуа, — поправляет она. — Или просто "служанка". Как вам удобнее.
— Не смей, — рычу, хватая её за плечи. — Не смей так говорить!
— Как именно? — Смотрит прямо в глаза, и эта пустота в её взгляде ужасает больше любого гнева. — Правду?
— Это не правда!
— Тогда что? Что я для вас, ваше высочество?
Всё. Ты для меня всё.
Воздух, которым дышу. Причина, по которой сердце бьётся. Единственное, что делает эту жизнь стоящей.
Но вместо этого я молчу. Потому что слова застряли где-то между сердцем и горлом. Потому что сказать их — значит признать окончательную капитуляцию.
А я всё ещё борюсь.
С кем? С ней? С собой? С судьбой?
Не знаю.
Она видит моё молчание как ответ. Кивает — чуть заметно, грустно.
— Вот видите. Даже вы не знаете. — Пауза. — Могу идти?
— НЕТ!
Крик срывается раньше, чем осознаю. Руки сжимаются на её плечах крепче — слишком крепко, наверняка останутся синяки.
Не важно. Пусть. Хоть какой-то след, что я существую в её жизни.
— Зачем держите? — спрашивает она спокойно. — Чтобы снова унизить? Или для другого эксперимента над своими чувствами?
— Затыкнись...
— Заставьте меня петь грязные песни? Или, может, прикажете лечь прямо здесь, на полу кабинета?
— ЗАТКНИСЬ!
Тряхаю её. Голова откидывается назад, коса расплетается. Но она не сопротивляется. Не кричит. Просто смотрит с той же пустотой.
Словно я держу не живого человека, а куклу.
— Почему ты так говоришь? — выдыхаю. — Зачем?
— Потому что хочу понять правила, — отвечает ровно. — Три дня назад вы назвали меня инструментом. Рабыней. Ничем. Хорошо. Я приняла. Но тогда объясните — зачем вызывать ничто? Зачем прикасаться к инструменту вне его использования?
— Потому что ты не ничто!
— Но вы так сказали. При всём дворе.
— Я лгал!
— Зачем?
Вот оно. Вопрос, на который нет хорошего ответа.
— Чтобы защитить тебя, — выдавливаю сквозь зубы.
Впервые за разговор в её глазах появляется эмоция. Недоверие. Потом — горькая усмешка.
— Защитить? Унизив при всех? Заставив носить цепь рабыни?
— Да! Потому что если бы дядя узнал, что ты мне важна, он убил бы тебя!
— А какая разница? — Голос всё такой же ровный, но теперь в нём слышится что-то острое. — Быть убитой ножом или медленно умирать от унижений?
— Это не одно и то же!
— Для меня — одно. — Вырывается из моих рук. — Вы отняли у меня единственное, что было ценным.
— Что? — не понимаю.
— Надежду. — Слово падает как приговор. — Я верила, что под жестокостью есть человек. Что если петь достаточно красиво, любить достаточно сильно, терпеть достаточно долго — вы станете лучше. Но я ошибалась.
Нет...
— Ты не ошибалась...
— Ошибалась. — Отступает на шаг. — Вы не хотите меняться. Хотите оставаться монстром, но иметь рядом кого-то, кто будет смягчать одиночество. Удобно, правда? Иметь игрушку, которая даёт ощущения, но не требует ответственности.
— Это неправда!
— Тогда докажите.
— Как?!
— Выбрав. — Она смотрит прямо в глаза, и пустота в её взгляде трескается, показывая боль под ней. — Выберите между тем, чтобы быть жестоким принцем, которого все боятся, и тем, чтобы быть человеком, которого... могут любить.
Выбор.
Она просит меня выбрать.
Но как выбрать, когда каждый вариант кажется потерей?
— Я не могу...
— Тогда отпустите меня. — Голос ломается — первая трещина в её маске. — Пожалуйста. Если хоть капля того, что чувствовали тогда, в лесу, когда умирали, осталась — отпустите. Отправьте в другое крыло дворца. В другую провинцию. К чертям, в другую страну. Но прекратите это.
— Что именно?
— Притворяться, что между нами ничего нет, а потом вызывать, чтобы... чтобы что? — Слёзы. Первые слёзы за три дня наконец прорываются. — Я не могу больше. Не могу любить того, кто в один день говорит, что я его причина жить, а в другой — заставляет стоять в цепи перед всем двором!
Любить.
Она сказала "любить".
В настоящем времени.
Значит, ещё любит. Несмотря ни на что.
Что-то внутри ломается окончательно. Не трещина — взрыв. Плотина, сдерживавшая три дня, рушится, и всё, что я пытался похоронить, выплёскивается наружу.
Три шага — и я рядом. Руки хватают её лицо, пальцы зарываются в волосы.
— Не могу отпустить, — выдыхаю в её губы. — Пытался. Богами клянусь, пытался. Но не могу.
— Тогда что...
Целую её.
Прерываю слова губами — резко, отчаянно, без всякой нежности. Это не поцелуй любви. Это поцелуй ярости — на неё, на себя, на весь мир, поставивший нас в эту невыносимую ситуацию.
И мир взрывается.
Вкус. Впервые за жизнь чувствую вкус. Соль её слёз, сладость губ, горечь отчаяния. Всё смешивается в коктейле настолько интенсивном, что кружится голова.
Тепло. Её губы горячие, живые, такие отчаянно живые. Жар перетекает из её рта в мой, растекается по телу, поджигает кровь.
Мягкость. Они податливые под моим напором — сначала застывшие от шока, потом медленно, неохотно отвечающие.
Она отвечает.
Боже, она отвечает на поцелуй.
Руки сами находят её талию, притягивают ближе. Нужно больше контакта, больше тепла, больше её. Прижимаю к стене — слишком грубо, слышу её вздох. Но не останавливаюсь.
Не могу остановиться.
Потому что боюсь — если отпущу сейчас, больше никогда не осмелюсь прикоснуться.
Её руки поднимаются — сначала лежат на моей груди, словно собираются оттолкнуть. Потом медленно, неуверенно скользят выше, обвивают шею.
Принятие.
Углубляю поцелуй. Язык требует доступа, и она даёт — с всхлипом, больше похожим на рыдание. Вкус становится острее, эмоции хлещут через нашу связь.
Её боль — острая, режущая, безграничная.
Её любовь — упрямая, несмотря ни на что, всепоглощающая.
Её страх — что я снова оттолкну, снова унижу, снова разобью.
И моё...