Страница 30 из 73
— Племянник, — голос дяди медовый, но с ядом, — ты слишком бледен. Может, стоило остаться в постели? С женой, например?
Придворные хихикают. Отец хмурится.
— Моё здоровье не твоя забота, дядя, — отвечаю ровно.
— Но твоя безопасность — моя. — Наклоняется вперёд. — Странное совпадение, что покушение произошло, когда рядом была только... человечка. Твоя жена.
Вот оно. Удар в самое уязвимое место.
— Ты намекаешь на что-то конкретное? — голос как лезвие.
— Просто удивляюсь её преданности. — Улыбка хищная. — Так быстро бросилась спасать. Словно знала, что случится.
Ярость вспыхивает — раскаленное железо в груди. Хочу прыгнуть через стол, вырвать ему глотку когтями. Как смеет он обвинять её?!
Но останавливаю себя.
Потому что знаю — это ловушка. Если защищу её, докажу правоту дяди: я слаб, зависим, неспособен править.
— Человечка, — говорю громко, холодно, — это просто инструмент. Удобный, временами полезный. Но не более того.
Дверь в дальнем конце зала открывается. Она входит.
И мир замирает.
На ней серое платье служанки, самое простое из возможных. Волосы заплетены так туго, что болит смотреть. А на шее...
Цепь.
Тонкая серебряная цепь с императорской печатью — знак рабства. То, что носят преступники и военнопленные. Унижение, видимое всем.
Я приказал ей это надеть.
Я.
Она идёт через зал с прямой спиной и высоко поднятой головой. Но вижу — вижу, как дрожат руки, сжимающие поднос с вином. Вижу, как она кусает губу, чтобы не заплакать. Вижу боль в каждом её шаге.
И это я причиняю ей эту боль.
Останавливается рядом с моим местом, опускается на колени. Голову не поднимает.
— Вино, ваше высочество, — шепчет.
Беру кубок, не глядя на неё. Пью. Вино как пепел на языке.
— Видишь, дядя? — говорю, пиная поднос так, что вино разливается на пол. — Просто рабыня. Ничего особенного.
Она не вздрагивает. Не плачет. Только наклоняется ниже, начинает вытирать пролитое вино краем платья.
Стоп.
Стоп, стоп, стоп!
Что я делаю? Зачем унижаю единственного человека, который заставил меня почувствовать себя живым?
Дядя смеётся — довольный, торжествующий.
— Действительно, просто рабыня. Ты прав, племянник. На мгновение я подумал... но нет. Ты остаёшься верен себе.
Верен себе.
Мёртвый. Жестокий. Пустой.
Это я? Это тот, кем хочу оставаться?
Смотрю на неё, всё ещё вытирающую вино. В профиль видно, как скатывается одна слеза — крошечная, предательская, быстро стёртая.
Она плачет.
Из-за меня.
И что-то внутри ломается.
Не сразу. Не с треском. Как первая трещина в ледяной корке озера — тонкая, почти невидимая, но достаточная, чтобы изменить всё.
Нет.
Не могу так продолжать.
Не хочу быть этим человеком.
Но ещё не готов признать это. Не здесь. Не перед дядей, который ждёт любой признак слабости.
— Убирайся, — говорю ей тихо. — С глаз долой.
Она встаёт, кланяется. Идёт к выходу. И с каждым её шагом что-то внутри меня кричит: "Останови её! Позови обратно! Проси прощения!"
Но я молчу.
Трус. Я проклятый трус.
Совет продолжается ещё два часа. Обсуждаем стратегии, союзы, военные планы. Я говорю правильные вещи, принимаю мудрые решения, веду себя как идеальный наследник.
А внутри медленно умираю.
Потому что понял — понял с ужасающей ясностью — что дядя был прав.
Чувства делают меня слабым.
Но жизнь без чувств — это не жизнь вообще.
Покои принца, глубокая ночь
Лежу на шёлковых простынях своей огромной постели и смотрю в потолок. Рана болит — не обрабатывал со вчерашнего дня. Пусть болит. Заслужил.
Её лицо. Не могу выбросить из головы её лицо.
Когда надела цепь. Когда стояла на коленях в тронном зале. Когда вытирала вино, которое я пролил специально.
Я монстр.
Настоящий, без всяких оправданий, монстр.
Вспоминаю наш разговор несколько ночей назад. Она сказала: "Сила, которая держится на отсутствии чувств — ложная. Настоящая сила — это способность чувствовать и не ломаться."
Я сломался.
При первом же испытании сломался и сделал выбор в пользу пустоты.
За окном луна скрывается за облаками. Тьма сгущается. Где-то далеко поёт ночная птица — грустная мелодия, похожая на плач.
Или это она плачет?
Вскакиваю с кровати, не обращая внимания на боль. Накидываю халат. Иду к двери.
Что делаю? Куда иду?
К ней. Конечно, к ней.
Просить прощения. Объяснять. Умолять понять.
Рука на ручке двери. Ещё мгновение — и открою. Пойду через тёмный дворец. Встану перед ней на колени, если нужно.
Если она ещё захочет меня видеть.
Если не возненавидела окончательно.
Но останавливаюсь.
Потому что вспоминаю лицо дяди. Его удовлетворённую улыбку. Его слова: "Ты остаёшься верен себе."
Если пойду к ней сейчас, завтра дядя узнает. У него глаза повсюду. И тогда она окажется в ещё большей опасности.
Моя слабость убьёт её.
Отпускаю ручку. Отступаю от двери. Возвращаюсь к постели и падаю на неё, закрывая лицо руками.
Запретные чувства.
Так они называются в древних текстах. Чувства, которые нельзя проявлять, потому что они разрушают. Не любовь убивает — обстоятельства, в которых она рождается.
Хочу кричать. Хочу разнести комнату. Хочу убить всех, кто стоит между мной и ней.
Но больше всего хочу убить себя. За трусость. За жестокость. За то, что снова и снова причиняю боль единственному человеку, который имеет значение.
Но вместо этого просто лежу в темноте, и слёзы текут по вискам в волосы.
Второй раз за два дня плачу.
Раньше был мёртв внутри — не мог плакать.
Теперь жив — и слёзы не остановить.
Какая ирония.
За окном луна вновь выглядывает из-за облаков. Её холодный свет заливает комнату, превращая всё в черно-белую картину.
Чёрное и белое. Добро и зло. Любовь и долг.
Почему нельзя выбрать и то, и другое?
Почему приходится разрываться?
Ответа нет. Только тишина и луна, безразличная к человеческим мукам.
Закрываю глаза, пытаюсь заснуть. Но сон не идёт. Вместо него — видения.
Её улыбка, когда впервые спела для меня.
Её слёзы, когда унизил её в первый раз.
Её руки, сжимающие мою рану, отдающие мне свою жизнь.
Её лицо сегодня вечером, когда стояла на коленях в цепи.
Проклятые чувства.
Проклятая любовь.
Проклятый я.