Души моей палач

Глава 15

爱是软肋，亦是铠甲。恐惧者将其视为枷锁，勇敢者化其为力量

"Любовь — это уязвимое место и доспехи одновременно. Трус видит в ней оковы, храбрец превращает её в силу"

Покои принца Лэн Цзюе, рассвет

Лэн Цзюе

Просыпаюсь от ощущения её дыхания на своей шее.

Тёплое. Ровное. Живое.

Она спит, прижавшись к моему неповреждённому боку, рука лежит на моей груди — прямо над сердцем. Сквозь тонкую ткань рубашки чувствую каждый изгиб её ладони, каждый миллиметр кожи.

Я чувствую.

Двадцать лет я был статуей. Мраморным изваянием в человеческом обличье. Красивым, холодным, мёртвым. А теперь... теперь каждая клетка моего тела кричит от избытка ощущений.

Её тепло. Её запах — жасмин и что-то ещё, неуловимое, только её. Вес её руки на груди. Щекотание волос на моём плече. Даже боль от раны в боку — острая, пульсирующая,

настоящая

— кажется даром.

Это прекрасно.

Это ужасно.

За окном небо окрашивается в оттенки розового и золотого — рассвет пробирается сквозь бумажные ширмы, превращая комнату в шкатулку из света и теней. На дворе петухи возвещают о начале нового дня. Где-то далеко слышны голоса слуг, начинающих утреннюю работу.

Дворец просыпается.

А я лежу на узкой постели служанки, держа в объятиях женщину, которая разрушает всё, чем я был.

Что я наделал?

Воспоминания о вчерашней ночи накатывают волной. Моя слабость. Мои слёзы —

боги, я плакал!

— на её плече. Мои слова: "Ты мне нужна. Как воздух. Как причина жить."

Признание. Я признался в зависимости.

Живот скручивает от стыда. Я — принц лисов, наследник престола, человек, которого боятся при одном упоминании имени. Я никогда не проявлял слабости. Никогда не нуждался ни в ком.

А теперь?

Теперь не могу прожить день без прикосновения этой хрупкой человечки. Теперь её голос — единственная музыка, которую хочу слышать. Теперь её боль режет глубже любого ножа.

Я стал слабым.

Уязвимым.

Жалким.

Она шевелится во сне, и пальцы её сжимаются на моей груди — бессознательный жест владения. Словно даже во сне знает, что я принадлежу ей.

И это правда. Боги проклятые, это правда.

Осторожно высвобождаюсь из её объятий. Она вздыхает, но не просыпается. Ресницы дрожат на бледных щеках. Губы слегка приоткрыты. Прекрасная, беззащитная,

опасная

.

Встаю, и мир качается. Рана болит — острая, напоминающая боль, но это почти приятно. Напоминание, что я жив. Что она вернула меня к жизни.

Нет. Это ловушка.

Подхожу к окну, смотрю на просыпающийся дворец. Внизу во дворе гвардейцы начинают утреннюю тренировку — четкие движения мечей, отточенные блоки, лица без эмоций. Машины для убийства. Каким должен быть я.

Каким был до неё.

Вспоминаю слова дяди, сказанные месяц назад: "Чувства — роскошь, которую не может позволить себе правитель. Жестокость — это милосердие к себе."

Тогда я не понял. Думал, что жестокость — просто моя природа. Но теперь понимаю, что дядя имел в виду. Жестокость защищает. Она как доспехи, не дающие миру ранить тебя.

А любовь... любовь снимает все доспехи и оставляет голым перед вражеским клинком.

Смотрю на своё отражение в полированной поверхности меча, висящего на стене. Измождённое лицо. Бледность после кровопотери. Но главное — глаза.

В них что-то новое. Что-то мягкое, живое,

человеческое

.

Слабость.

Тошнит от отвращения к себе. Как быстро я сдался. Одна женщина, несколько ночей музыки, немного тепла — и я готов отказаться от всего, чем был.

Патетично.

— Цзюе?

Голос за спиной заставляет обернуться. Она проснулась, сидит на кровати, обнимая колени. Волосы растрепаны, глаза заспанные, но полные беспокойства.

— Вам не следовало вставать, — говорит она тихо. — Рана ещё свежая...

— Я принц, — обрываю её холодно. — Не тебе указывать мне, что делать.

Она вздрагивает, словно получила пощёчину. В глазах боль, но не удивление.

Словно ожидала этого.

— Простите, ваше высочество.

Ваше высочество. Больше не "Цзюе".

Что-то внутри протестует против этой дистанции. Хочет, чтобы она снова назвала меня по имени. Чтобы смотрела на меня с той нежностью, что была вчера ночью.

Но я давлю это желание.

— Одевайся, — приказываю, отворачиваясь. — Нельзя, чтобы нас застали здесь вместе.

— Как скажете.

Слышу шорох ткани — она поднимается, поправляет платье. Хочу обернуться, посмотреть на неё. Хочу притянуть к себе, зарыться лицом в её волосах, извиниться за холодность.

Но не могу. Не должен.

— Ваше высочество? — голос осторожный. — То, что вы сказали вчера...

— Забудь, — бросаю резко. — Я был в лихорадке от раны. Бредил.

— Но вы...

— Я сказал — забудь! — рычу, оборачиваясь. — Или думала, что несколько ночей в моей постели делают тебя особенной?

Удар попадает в цель. Она бледнеет, губы дрожат. Но держится с достоинством, что только злит больше.

— Нет, ваше высочество. Не думала.

Лжёт. Она думала. Надеялась.

И я дал ей эту надежду.

А теперь разбиваю вдребезги.

— Хорошо. — Подхожу к двери. — Сегодня вечером явишься в тронный зал. Император созывает совет. Ты будешь прислуживать.

— Слушаюсь.

— И надень цепь.

Она застывает.

— Какую цепь?

— Ту, что носят рабыни. — Не смотрю на неё, когда говорю это. — Хочу, чтобы все видели твоё место.

Тишина такая тяжелая, что давит на плечи. Потом — тихий вздох.

— Как прикажете, ваше высочество.

Ухожу, не оборачиваясь. Не могу смотреть на её лицо. Боюсь, что если увижу слёзы, сломаюсь и вернусь.

А я не могу вернуться.

Потому что возвращение означает капитуляцию.

Тронный зал, вечер того же дня

Сижу по правую руку от отца-императора, окружённый придворными и военачальниками. Зал огромен — двадцать колонн из красного дерева поддерживают расписной потолок, где золотые драконы сплетаются с серебряными лисами. Факелы бросают танцующие тени на стены, украшенные шёлковыми гобеленами с изображениями великих побед династии.

Дядя Лэн Сыкун сидит напротив, и в его янтарных глазах удовлетворение.

Он заметил моё настроение. Доволен.

Обсуждаем последствия покушения на охоте. Кто стрелял? Кто организовал? Следы ведут к клану демонов с северных гор, но я знаю — это ложный след. Настоящий враг ближе.

Намного ближе.