Страница 81 из 92
Я вдруг почти рассмеялась.
Не потому, что было смешно.
Потому что в какой-то момент событий становится так много, что страх перестает успевать за ними.
— Сначала Тавриан, — сказала я. — Семь минут. Потом печь. Потом Эрдан.
— А Илмара? — тихо спросила Миреада.
Метка под перчаткой вспыхнула.
Сильно.
Так, будто имя ударило по коже.
Я схватилась за край стола.
Первый драконит под плащом стал горячее.
Миреада сразу шагнула ближе.
— Элисана?
Боль прошла не к руке.
Вниз.
Под крепость.
В старый холод, похожий на тот, что был за дверью Главной печи. Но не туда. Ниже. Левее. В место, где камень был белым, а воздух пахнул чужой магией.
Перед глазами мелькнуло не видение, а обрывок.
Илмара на каменном полу.
Белый круг.
Рука с распадающейся меткой.
Женский голос:
Тише, детка. Боль — это всего лишь дверь.
Я выдохнула.
— Нижний храм.
Остромир застыл.
Миреада побледнела.
— Что?
— Илмара в нижнем храме. Не в шахтах. Под крепостью.
— Там нет храма, — сказала Миреада.
Остромир медленно повернулся к ней.
— Есть.
— Ты знал?
— Знал, что был. Думал, засыпан.
— Где вход? — спросила я.
— Под северной частью старого двора. За стеной сухого колодца.
Миреада закрыла глаза на секунду.
— Лекарская комната Илмары как раз над старым северным двором.
Значит, ее не вынесли через окно.
Ее увели вниз.
Через Армавир, который сам уже не помнил все свои двери.
— Сколько времени до печи? — спросила я.
Остромир смотрел на меня так, будто уже понял, что я скажу.
— Если идти прямо — десять минут.
— До нижнего храма?
— Пять.
— Значит, сначала храм.
— Печь ждет первый драконит.
— Илмара и ребенок могут не дождаться.
Он сжал челюсть.
— Если камень остынет..
— Тогда я положу к печи холодный камень. Если Илмара умрет, я положу к печи еще одно тело из-за чужой метки. Я не хочу начинать власть с этого.
Остромир молчал.
Потом резко кивнул.
— Тогда быстро.
Тавриан появился из лекарской комнаты через минуту.
Семь минут не прошло.
Повязка была новая, тугая. Лицо белое, но взгляд ясный. В руках меч. Лекарь бежала за ним с выражением человека, который проиграл спор, но еще не смирился.
— Нижний храм, — сказал он до того, как я успела объяснить. — Я слышал.
— Вы не идете.
— Иду.
— Вы ранены.
— Да.
— Это плохой ответ.
— У меня есть хуже.
Остромир буркнул:
— У нас нет времени слушать оба.
Миреада уже отдавала приказы.
— Южные ворота тянут ответ. Скажите Эрдану, что держательница печати принимает свиток и готовит официальный ответ по старому закону. Пусть ждут.
— Он не будет долго ждать, — сказал Харс.
— Значит, пусть учится.
— Северьяну? — спросила я.
Миреада посмотрела на меня.
— Илмара и ребенок.
— Позовите.
Тавриан резко повернул голову.
Я подняла руку.
— Не спорьте. Его огонь может быть нужен. И он отец ребенка. Но он идет на моих условиях.
Северьян пришел уже человеком.
Видимо, превратился сразу после сигнала Миреады. Волосы были растрепаны ветром, глаза темные от напряжения.
— Илмара? — спросил он.
— В нижнем храме. Возможно, с Виреной. Возможно, с людьми Мелласа. Вы идете с нами. Не впереди. Не командуете. Не используете огонь без моего слова или слова Тавриана. Если попытаетесь забрать Илмару силой и сломаете то, что держит ребенка, я остановлю вас. Поняли?
Он смотрел на меня долю секунды.
Раньше он бы услышал в этих словах вызов.
Теперь услышал приказ.
И кивнул.
— Понял.
Тавриан ничего не сказал.
Но его молчание было тяжелым.
Мы пошли вниз.
Не через главный путь к Главной печи, а боковым коридором, где каменные стены были старше крепости. Остромир нес лампу. Харс — второй фонарь. Тавриан шел рядом со мной, хотя каждый шаг явно отдавался ему болью. Северьян — позади, слишком тихий для человека его роста и силы.
У сухого колодца нас ждал Дарс, старый стражник архивной башни. Его привела Миреада.
— Дверь здесь, — сказал он, показывая на каменную кладку за колодцем. — Но ее не открывали при мне.
— А при твоем отце? — спросил Остромир.
— При его отце.
— Хорошо. Значит, еще помнит.
Остромир провел ладонью по стене, нашел узкий шов. Первый драконит под моим плащом нагрелся так, что стало больно дышать.
— Камень, — сказал Остромир.
Я достала сверток.
Развернула.
Серый свет лег на стену.
В кладке проявилась линия — башня над волной. Старый знак Армавира.
— Ладонь, — сказал Остромир.
Я сняла перчатку.
На этот раз никто не сказал “осторожно”. Никто не попытался закрыть метку. Она уже была не только моей тайной. Она стала ключом, который враги и союзники видели одинаково ясно.
Я положила ладонь на знак.
Первый драконит — рядом.
Стена дрогнула.
Не открылась красиво.
Нет.
Старый механизм застонал, как больной зверь. Камень сдвинулся, посыпалась пыль, из темноты пахнуло холодом и белым железом.
Северьян резко вдохнул.
— Я чувствую ее.
— Илмару? — спросила я.
— Метку. Она рвется.
Мы вошли.
Лестница была крутая, узкая, скользкая. Внизу горел белый свет.
Не огонь.
Магия.
Чужая.
Я узнала ее по тому, как метка на руке стала не просто болеть, а сопротивляться, будто кожу пытались снова разрезать изнутри.
Тавриан заметил.
— Держитесь за стену.
— Я держусь.
— Это не стена, это воздух.
Я поняла, что пальцы действительно сжаты в пустоте, и схватилась за камень.
Он не стал ничего добавлять.
Спасибо ему за это.
Внизу открылся храм.
Если это место когда-то было армавирским, Совет изуродовал его.
Старый круглый зал с низким сводом. Черный камень пола. На стенах едва видны древние знаки — молот, волна, башня. Но поверх них белым металлом вбили новые линии. Ровные, жесткие, чужие. Они пересекали старые символы так, будто кто-то пытался не понять храм, а заставить его служить.
В центре лежала Илмара.
Она была без плаща, в светлом платье, которое уже стало серым от каменной пыли. Правая рука раскинута в сторону, запястье зафиксировано белым обручем. Метка на коже распадалась.
Это было страшно.
Не как рана.
Как ложь, которую наконец раздирает правда.
Алые линии то вспыхивали, то гасли, то расходились темными трещинами. Кожа вокруг стала почти прозрачной. Илмара была в сознании, но глаза у нее были мутные от боли.
Рядом стояла женщина.