Страница 32 из 92
Глава 6. Главная печь
Глава 6. Главная печь
Главную печь открывали не сразу.
Этим Армавир отличался от дворца Астарин. В столице любое решение Совета можно было объявить законом за несколько минут, если за столом сидели нужные люди. Здесь даже дверь под крепостью требовала больше уважения, чем живая женщина в зале драконов.
После моего требования двор не разошелся.
Люди стояли под низким серым небом, переговаривались, смотрели на меня, на Тавриана, на Дорна, на Остромира. Кто-то явно ждал, что я передумаю. Кто-то, наоборот, хотел увидеть, как печь меня отвергнет. В этих взглядах не было единства, и это было честно. Армавир не был народом из красивой легенды, который сразу узнает свою правительницу.
Он был уставшим королевством.
Голодным, обманутым, злым.
И я пришла к нему не с победой, а с чужой печатью в руках.
Рагнар Дорн первым нарушил тишину.
— Процедура суда печи требует подготовки.
— Сколько? — спросила я.
Он посмотрел на меня с вежливой усталостью.
— Не меньше трех дней.
Остромир глухо усмехнулся.
— Ложь.
Дорн резко повернулся к нему.
— Следите за словами, мастер Грант.
— Слежу. Поэтому и говорю: ложь. Старый закон требует трех дней, если печать передана без угрозы. Если держателя пытаются лишить печати силой или указом Совета, проверка проводится в день требования.
По двору прошел новый шум.
Я посмотрела на Тавриана.
Он не возразил.
Значит, Остромир говорил правду.
Дорн сжал пальцы на папке.
— Древняя формулировка не учитывает современное управление.
— Зато учитывает людей вроде вас, — сказал Остромир.
Несколько человек в толпе слишком быстро опустили глаза, чтобы скрыть реакцию.
Дорн услышал.
— Вы забываетесь, кузнец.
— Я слишком старый, чтобы забываться. Я просто помню то, что вам неудобно.
Тавриан сделал шаг вперед, пока спор не перешел в открытый вызов.
— Достаточно. Процедура будет проведена сегодня.
Дорн повернулся к нему медленно.
— Вы берете на себя ответственность?
— Да.
— За возможную смерть леди Ровеннар тоже?
Слово “смерть” он произнес громко.
Для двора.
Для меня.
Для тех, кто уже начал думать, что старый закон может стать не мифом, а оружием.
Я почувствовала, как на меня снова смотрят все.
Страх пришел не сразу. Сначала пришло раздражение. Как будто Дорн взял мое возможное тело, мою кровь, мою жизнь и поставил их на стол перед людьми как доказательство собственной правоты.
Я уже видела такое.
В Совете.
Там мое тело тоже обсуждали спокойно. Бесплодное. Слабое. Неполноценное. Удобное для расторжения брака.
Здесь он пытался сделать то же самое.
— Ответственность за мое решение беру я, — сказала я.
Дорн посмотрел на меня почти мягко.
— Вы не понимаете, на что идете.
Я устала от этой фразы настолько, что даже не разозлилась.
— Возможно. Но я хорошо понимаю, от чего отказываюсь.
— От защиты Совета?
— От вашего права решать, когда мне бояться.
Двор снова притих.
Тавриан перевел взгляд на стражу.
— Закрыть внутренние ворота. Никого не выпускать до завершения процедуры. Людей Дорна к нижнему двору не допускать без моего приказа.
— Это произвол, — сказал Дорн.
— Это охрана суда печи.
— Вы нарушаете равновесие власти.
— Оно уже нарушено.
Эти слова прозвучали спокойно, но двор услышал в них больше, чем было сказано.
Я тоже.
Тавриан не был моим человеком. Не был союзником по любви, дружбе или доверию. Пока нас связывала только необходимость. Но в эту минуту он ясно выбрал не Дорна.
И Армавир это увидел.
Миреада подошла ко мне с левой стороны.
— Вам нужно оставить лишние вещи.
— Какие?
— Сумку. Бумаги. Металл, если есть. В зал Главной печи входят только с печатью.
Я сразу прижала сумку ближе.
В ней были записи Норины, копия о матери, список женщин, пепельная настойка. Моя новая правда, еще тонкая и уязвимая.
— Нет.
Миреада не стала спорить грубо.
— Внизу жар и старые щели. Если станет плохо, вы не удержите сумку. Если упадете, бумаги могут пропасть, сгореть или попасть не в те руки.
Логично.
Именно поэтому неприятно.
— Кто возьмет?
— Я.
Я посмотрела ей в глаза.
— Если с ними что-то случится..
— Я не Дорн, госпожа Ровеннар.
Это было первое прямое противопоставление.
И первое “госпожа”, сказанное не по привычке и не для формы.
Я передала ей сумку.
— Внутри копии из старой счетной.
— Я знаю.
— И записка лекаря.
— Тем более буду держать при себе.
Она взяла сумку так, будто это был не багаж, а доказательства в суде.
Тавриан подошел ближе.
— Последний раз спрашиваю. Вы уверены?
— Нет.
Он замер.
Я усмехнулась без радости.
— Уверены бывают те, кто не понимает цены. Я не уверена, Тавриан. Я просто не вижу дороги, на которой отказ стоит дешевле.
Его взгляд стал тяжелее.
— Главная печь не любит вызов ради гордости.
— Я иду не из гордости.
— Тогда из чего?
Я посмотрела на двор.
На людей у стен.
На Лема, который стоял рядом с Миреадой и пытался казаться взрослее, чем был.
На Остромира с темными от угля руками.
На стражников, которые опустились на колено перед старым законом, хотя знали, что Дорн запомнит их лица.
— Из необходимости, — сказала я. — Если я отступлю сейчас, завтра у Дорна будут не только склады. У него будет доказательство, что меня можно сломать угрозой.
Тавриан кивнул.
Не одобрил.
Принял.
— Тогда слушайте внимательно. Внизу не трогайте ничего, кроме черного камня. Не спорьте с Остромиром, когда он будет давать указания. Не отвечайте Дорну, если он начнет провоцировать. И если я скажу отойти, отходите сразу.
— Вы всегда отдаете столько приказов?
— Только людям, которые могут умереть у меня на глазах.
Это прозвучало резко.
И честно.
Я хотела ответить, но не стала. Потому что в его голосе был не страх за меня как за женщину. А ответственность человека, который уже видел, как умирают из-за старых законов и чужой власти.
Дорн подошел с двумя писцами.
— Процедура должна быть записана.
— Будет, — сказал Тавриан.
— Моими писцами.
— Одним вашим. Одним крепостным. И Миреада составит третью запись.
Дорн прищурился.
— Не доверяете?
— Нет.
Это было так просто сказано, что даже я почти улыбнулась.
Остромир принес из кузницы длинный железный ключ. Он был темный, грубо выкованный, без украшений. Ключ казался слишком простым для двери, за которой ждала Главная печь.