Страница 26 из 92
Светлая, красивая метка.
Линия, повторяющая мой ожог.
Я заставила себя дышать.
— Куда забрали?
Остромир не смягчил ответ.
— На другую кожу.
Миреада тихо выругалась.
Тавриан стоял совсем неподвижно.
А я смотрела на свою руку и чувствовала не только боль.
Ярость.
Не горячую, не слепую. Другую. Твердую, как металл, который слишком долго держали в огне.
— Это можно доказать? — спросила я.
Остромир поднял глаза.
— Если найдешь полный рисунок на той, кто его носит.
— Нашла.
В кузнице никто не пошевелился.
— Беременная истинная Севериана Астарина, — сказала я. — Илмара Дейрис. На ее руке метка с таким же изгибом. Только ярче. Ровнее.
— Мертвая? — спросил Остромир.
— Да.
Он кивнул так, будто подтвердил собственную мысль.
— Перенос.
Тавриан наконец заговорил:
— Запрещенная магия.
— На материке многое запрещено до тех пор, пока Совет сам не получает выгоду, — сказал Остромир.
— Кто мог сделать такое? — спросила я.
— Лекари меток. Старые родовые маги. Те, кто умеет работать с женским огнем, пепельными настойками и кровью драконьих домов.
Пепельные настойки.
Я достала из сумки записку лекаря и положила на край наковальни.
Остромир прочитал.
Его лицо потемнело.
— Кто давал?
— Лекарь Совета. Пять лет.
— Три капли утром, две вечером?
— Да.
— Этого достаточно, чтобы заглушить связь. Не убить. Именно заглушить.
Я закрыла глаза на секунду.
Северьян говорил: ты часто болеешь.
Лекарь говорил: слабый женский огонь.
Женщины дома Астарин говорили: надо терпеть, если хочешь наследника.
А я пила то, что делало меня слабее.
День за днем.
Год за годом.
— Я была бесплодна? — спросила я.
Вопрос вышел тише, чем остальные.
Остромир посмотрел на меня не мягко, но честно.
— Я кузнец, не лекарь. Но если тебя травили пепельной настойкой пять лет, никто не имел права делать выводы о твоем теле. Оно выживало, а не жило.
Мне стало трудно стоять.
Не от слабости. От смысла.
Семь лет вины.
Семь лет взглядов.
Семь лет молчаливого вопроса: что со мной не так?
А ответ мог быть простым и чудовищным: со мной делали что-то не так.
— Кто в Армавире знает о переносе меток? — спросила я.
Остромир отпустил мою руку.
— Почти никто. Сказки ходили. Доказательств не было. Но если у тебя на коже такой след, а на другой женщине полный рисунок, это уже не сказка.
— Почему печь отозвалась?
Он молчал.
— Остромир.
— Потому что связь вырезали через огонь. А старые печи чувствуют украденный огонь. Особенно если кровь хозяйки подходит.
Тавриан резко сказал:
— Достаточно.
Я повернулась к нему.
— Нет. Теперь недостаточно. Что значит “кровь хозяйки подходит”?
Остромир посмотрел на Тавриана с явным раздражением.
— Ты долго собирался прятать от нее то, что половина крепости шепчет с утра?
— Это не твое решение.
— А чье? Совета? Дорна? Твоей осторожности?
Тавриан сделал шаг ближе.
— Остромир.
В этом имени было предупреждение.
Кузнец не испугался.
— Старые печи не отвечают печати. Они отвечают крови. Если печь щелкнула рядом с ней, значит, Армавир почувствовал не только бумагу Совета.
Я посмотрела на них обоих.
— Вы знали, что такое возможно?
Тавриан молчал.
Ответ был да.
Не полный, возможно. Не с доказательствами. Но он знал больше, чем говорил.
Еще один мужчина, который решил, что может молчать ради моей же безопасности или ради безопасности Армавира.
Я надела перчатку.
Медленно.
Очень спокойно.
— Благодарю, Остромир Грант. Вы дали больше ответов за десять минут, чем Совет за семь лет.
Он нахмурился.
— Ответы не спасают сами по себе.
— Знаю. Но они помогают понять, кого спрашивать дальше.
Я взяла записку лекаря.
Тавриан шагнул ко мне.
— Нам нужно поговорить.
— Не сейчас.
— Сейчас.
Я посмотрела на него.
— Сейчас мне нужно вернуться в крепость и получить официальные ведомости. Потом — проверить письмо Севериана, которое пришло Дорну до моего прибытия. Потом — понять, кто из людей Дорна хромает, кто имел доступ к складу и кто вел переписку с лекарями Совета. Ваши недосказанности я поставлю в очередь.
Его глаза стали холоднее.
— Вы злитесь.
— Да.
— На меня?
— В том числе.
— Я не ваш враг.
— Сегодня это еще не доказано.
Он принял удар молча.
Остромир одобрительно хмыкнул.
Я пошла к выходу из кузницы, но у двери остановилась и повернулась.
— Остромир.
— Что?
— Если печь чувствует украденный огонь, она может показать, откуда его взяли?
— Может.
— Как?
— Через Главную печь.
— Где она?
В кузнице стало тихо.
Тавриан сказал:
— Под крепостью.
— Закрыта?
— Да.
— По распоряжению Дорна?
— Нет, — ответил он. — По старому закону Армавира.
Это было первое, что за утро заставило меня остановиться не от злости, а от осторожности.
— Что требует закон?
Остромир ответил раньше Тавриана:
— Чтобы тот, кто входит к Главной печи, понимал: если она не признает тебя, ты выйдешь оттуда уже не тем человеком. Если выйдешь.
— Что это значит?
— То и значит, девочка. Армавир не любит слабых хозяев.
Я почти усмехнулась.
— Эту фразу здесь выдают каждому приезжему?
— Нет. Только тем, кто еще может выжить.
Я вышла из кузницы в серый день.
Дождь закончился. Над крепостью висели низкие облака. На стенах кричали чайки. Внизу, у порта, люди тянули канаты, таскали ящики, спорили, работали, жили. Армавир не ждал, пока я разберусь со своей украденной меткой.
Ему нужно было зерно, честные склады, работающие насосы, жалованье стражи и власть, которая не будет продавать его кусками.
Моя личная боль оказалась связана с его болью слишком тесно.
И это было опасно.
Когда мы вернулись в крепость, у входа в северное крыло нас уже ждал посыльный.
Не армавирский.
Слишком чистый плащ. Слишком ровная осанка. Алый знак на перчатке.
Дом Астарин.
Тавриан заметил одновременно со мной.
Посыльный поклонился.
— Леди Ровеннар. Срочное письмо от лорда Севериана Астарина.
Я не взяла конверт сразу.
На плотной бумаге стояла знакомая печать: огненное крыло дома Астарин. От одного вида этого знака метка под перчаткой болезненно потянулась к ладони.
— Когда прибыл? — спросил Тавриан.
— Час назад.
— Почему письмо передают только сейчас?
Посыльный слегка побледнел.
— Наместник Дорн велел дождаться возвращения леди.