Страница 25 из 92
Тавриан стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не вмешивался, но его присутствие заставляло писцов писать ровно, а Ворса отвечать до того, как молчание станет слишком заметным.
Потом мы перешли к синему углю.
Тут несостыковки оказались хуже.
За последние полгода его выдавали якобы для проб старых кузниц семь раз. Подписи разные. Хорн. Дорн. Один раз — казначей. Два раза — пустая строка, закрытая печатью наместника.
— Пробы были? — спросила я.
Ворс вытер лоб.
— Наверное.
— Я спросила не о вере.
— У меня нет сведений.
— Кто должен знать?
Тавриан ответил:
— Остромир Грант.
— Где он?
— В нижней кузнице.
— Тогда идем к нему.
Ворс вскочил.
— Но госпожа, осмотр еще не завершен.
— Именно. Мы проверим, проводились ли пробы.
— Старший мастер не любит, когда его тревожат без предупреждения.
— Я тоже. Но нас обоих сегодня не спросили.
Нижняя кузница находилась за крепостной стеной, ближе к склону, где начинались старые шахтерские дороги. Мы шли туда уже меньшим составом: я, Тавриан, Миреада и двое стражников. Ворса оставили под надзором писцов и караула. Хорна — в нижней караульной.
По дороге Тавриан сказал:
— Остромир может быть груб.
— После Совета драконов грубость кузнеца звучит почти честно.
— Он не любит драконов.
— Я сейчас тоже не в их главном кругу поклонников.
— Вы были женой дракона.
— А теперь разведена. Видите, у нас с Остромиром уже есть общая тема.
Тавриан бросил на меня короткий взгляд.
— Вы шутите, когда устаете?
— Я шучу, когда понимаю, что иначе начну думать о слишком многом сразу.
Он ничего не сказал.
Но шаг замедлил, чтобы мне не приходилось идти быстрее.
Нижняя кузница была не такой огромной, как старая печь под крепостью. Здесь работали люди. Живые горны, красный жар, стук молотов, резкий запах раскаленного металла. Кузнецы поднимали головы, когда мы проходили. Кто-то узнавал Тавриана и кивал. На меня смотрели дольше.
У дальней наковальни стоял крупный седой мужчина с голыми до локтей руками. На правом предплечье у него тянулся старый ожог. Не красивый боевой шрам, а тяжелый след труда. Он держал щипцами раскаленную полосу металла и не повернулся, пока не закончил удар.
Только потом опустил молот.
— Если пришли за долгами, скажите Дорну, что я не кую обещания.
— Мы не от Дорна, — сказал Тавриан.
— Еще хуже. Значит, от Совета.
Я шагнула вперед.
— От себя.
Остромир Грант повернулся.
Лицо у него было широкое, жесткое, с глубокими складками у рта. Глаза темные, внимательные и недобрые. Он окинул меня взглядом от дорожного платья до перчатки.
— Брошенная жена дракона.
Миреада резко сказала:
— Остромир.
Я подняла руку.
— Пусть. Сегодня это самое точное из чужих описаний.
Кузнец хмыкнул.
— И зачем брошенная жена дракона пришла в мою кузницу?
— Узнать, кто полгода брал синий уголь для проб старых печей.
— Никто.
— По книгам — семь раз.
— Значит, книги врут.
— Это мы уже начали подозревать.
Он прищурился.
— Мы?
— Я, Тавриан Шарр, Миреада Корст и каждый, кому не нравится, что Армавир обворовывают под печатью наместника.
В кузнице стало тише.
Не полностью. Молоты еще стучали, но несколько мастеров рядом перестали работать.
Остромир положил полосу металла на камень.
— Слова громкие.
— Поэтому я задаю простые вопросы. Пробы были?
— Нет.
— Почему?
— Потому что старая печь не принимает уголь без хозяина.
— Без какого хозяина?
Он посмотрел на Тавриана, потом на Миреаду.
— Вы ей ничего не сказали?
— Пока нет, — ответил Тавриан.
— Зато привели ко мне. Щедро.
Я устала от их переглядок.
— Остромир Грант, ночью в моей комнате нашли угрозу. К ней была привязана ткань с синей угольной пылью. Потом мы нашли мальчика, которому пытались подбросить сырой драконит и заставить оставить его у моего окна. У старой печи внизу произошло то, что все старательно делают вид, будто не заметили. Мне нужно понять, зачем. Если вы знаете — говорите. Если нет — я пойду искать тех, кто знает меньше, но врет хуже.
Остромир смотрел на меня долго.
Потом вдруг бросил Тавриану:
— Она хотя бы не пустая.
— Спасибо, — сказала я сухо. — Для первого знакомства почти любезно.
Кузнец хмыкнул.
— Покажи руку.
Тавриан напрягся.
Миреада тоже.
Я не двигалась.
— Почему все мужчины сегодня считают, что могут требовать мою руку?
— Потому что ты спрашиваешь о печах, а сама прячешь под перчаткой то, что заставило одну из них щелкнуть.
— Откуда вы знаете?
— Девочка, я сорок лет слушаю металл. Старый горн внизу молчал девять лет. Сегодня утром до нижней кузницы дошел отклик. Слабый. Но дошел.
Девочка.
Если бы это сказал Дорн, я бы ответила резко. Но в устах Остромира это звучало не снисходительно. Скорее, грубо по-рабочему. Как обращение человека, для которого все моложе пятидесяти еще не успели понять цену ожогам.
— Я не знаю, что у меня с рукой, — сказала я.
— Тогда тем более покажи тому, кто может знать.
Я посмотрела на Тавриана.
Он молчал.
Не приказывал. Не давил. Но ждал.
Решение оставалось за мной.
Это было важно.
Я сняла перчатку.
В кузнице стало совсем тихо.
Метка за ночь изменилась. Алые линии почти ушли. Вместо них под кожей проступали темные, серо-красные прожилки, будто старый ожог пытался собрать себя заново. Ломаный рисунок все еще не был полным. Он обрывался у ладони и уходил к запястью.
Остромир не коснулся моей кожи сразу.
Сначала помыл руки в ведре, вытер чистой тканью и только потом взял мое запястье. Его пальцы были шершавыми и горячими от работы, но держал он осторожно.
Очень осторожно.
— Это не развод, — сказал он.
Я услышала, как рядом сдержанно выдохнула Миреада.
— А что?
Остромир повернул мою руку к свету горна.
— Так выглядит связь, которую не разорвали, а вырезали.
Слова легли в грудь тяжело и точно.
Я думала, что готова.
Я не была готова.
— Объясните, — сказала я.
Голос прозвучал ровно. Только пальцы на свободной руке сжались так, что ногти впились в ладонь.
— При обычном разводе брачная магия гаснет. Остается след, иногда боль, иногда пустота. Но линии уходят от сердца к краю. Здесь наоборот. Видишь?
Он указал на тонкий изгиб у старого ожога.
— Связь пытались вытянуть из тебя наружу. Не всю. Кусок. Основной рисунок забрали, а живой корень остался.
Перед глазами встал зал Совета.
Рука Илмары.